Происхождение русско-японской войны

Print PDF

Продолжение. Начало см. «Происхождение первой мировой войны«

Резюме. Обсуждая задачи советской делегации на Гаагской конференции (1922 г.), Ленин писал

«Надо объяснить людям реальную обстановку того, как велика тайна, в которой война рождается, и как беспомощна обычная организация рабочих, хотя и называющая себя революционной, перед лицом действительно надвигающейся войны. Надо объяснить людям со всей конкретностью еще и еще раз, как обстояло дело во время последней войны и почему оно не могло обстоять иначе» (ПСС, 5е изд., т.45., с.319).

Что превосходно делает русский историк-марксист Михаил Николаевич Покровский в 4х лекциях «Внешняя политика России в ХХ веке«, читанных весною 1925 г. в Свердловском Коммунистическом ун-те, затем в конце зимы 1926 г. на курсах уездных партработников, а сейчас переизданных URSS. Мы постепенно их публикуем: уже было о происхождении Первой мировой войны в лекции 2, сейчас — про японскую в лекции 1.

***

Ленин говорил о внешней политике, что

«выделять внешнюю политику из политики вообще, а тем более противополагать внешнюю политику внутренней, есть в корне неправильная, не марксистская, не научная мысль».

Это как будто заранее уничтожает тот маленький курс, который я собираюсь вам прочесть. Но если вы вспомните, сколько есть статей у самого Ленина, посвященных специально внешней политике, то вы поймете, что под «противоположением» Ленин здесь разумел не то, что нельзя отдельно говорить о внешней политике, а разумел, совершенно очевидно, что и внешняя и внутренняя политика государства определяются, в конечном счете, одной и той же силой.

Вслед за тем отрывком, который я взял, Ленин это иллюстрирует примером, говоря, что империализм одинаково враждебен демократии как во внешней политике, так и во внутренней.

Империализм есть единственная сила, которая определяет одинаково как внешнюю политику империалистских стран, так и внутреннюю их политику. Вот что он хотел сказать. Поэтому из этих слов Ленина отнюдь не следует, что мы с вами не можем заняться отдельно внешней политикой, а значит только, что наше понимание внешней политики России должно быть увязано тесным образом с тем внутренним политическим процессом, какой в России происходил и который вы, как мне кажется, изучили. И внутренняя и внешняя политика России конца XIX и начала XX века, в последние два или три десятилетия перед революцией, как и раньше, нужно сказать, определялась той господствующей силой, которая направляла общие судьбы нашей, в те времена несчастной, страны,— самодержавием. Самодержавие было руководящим началом как внутренней, так и внешней политики.

А что такое самодержавие? Самодержавие, как я уже сказал однажды и как я имею все основания повторять, несмотря на всякую критику и возражения, это есть та политическая организация, которая свойственна торгово-капиталистическому государству или, как я выразился короче, это есть политическая организация торгового капитала. Так как вы изучали внутреннюю политику царской России, то я не буду вам приводить тех фактов, вам хорошо, конечно, известных, которые иллюстрируют эту мысль примерами из внутренней политики: как самодержавие создавало крепостное право, в какой связи это крепостное право, или, точнее—крепостное хозяйство, стояло со всей системой торгового капитализма,— это вы все хорошо знаете и нет надобности к этому возвращаться.

Значит, внутренняя и внешняя политика России была политикой торгово-капиталистического государства. Прежде всего позвольте отвести одно возражение, которое вы, вероятно, слышали, которое повторялось и будет повторяться Говорят, что это противоречит диалектике. Как? в XVI веке Россия — государство торгового капитала; в XVIII веке Россия — государство торгового капитала, в XIX веке тоже, в начале XX века тоже. Это, говорят, явное отрицание диалектики. Покровский не диалектик, Покровский метафизик, для него все вещи неподвижны. Прежде всего, позвольте привести маленький пример. Что Англия XVIII века—капиталистическое государство или нет?—Капиталистическое. А Англия XX века, теперешняя Англия,— страна капиталистическая?—Капиталистическая. Отрицание диалектики! Как же, и 200 лет тому назад Англия была страной капиталистической и сейчас она капиталистическое государство. Нельзя. За это время должны были произойти какие-то перемены. Если в XVIII веке Англия—страна капиталистическая, то сейчас она, значит, не капиталистическая.

На этом примере позвольте указать, что я нахожусь в весьма хорошей компании по этой части, в очень хорошей, даже в чересчур хорошей компании. Если вы развернете «Коммунистический манифест», то вы там прочтете в одном месте, что

«неизменное сохранение старого способа производства было первым условием существования всех прежних (до-капиталистических) промышленных классов».

Значит, с торжеством заключил бы один из моих милых критиков, до капитализма не было диалектики! Караул! Маркс и Энгельс—метафизики. Я говорю, что слишком хорошая компания. Очевидно, что и Маркс и Энгельс не хотели сказать буквально, что отношения были неподвижны, а они хотели сказать, что развитие при господстве мелкого производства шло столь медленно, что его не замечали, оно не бросалось в глаза.

А теперь, что такое эпоха торгового капитала? Это и есть та эпоха, когда обмен централизован капиталистически, а производство—мелко-ремесленное, то самое, о котором Маркс и Энгельс говорят в «Коммунистическом манифесте», что при господстве этого мелкого ремесленного производства развитие идет так медленно, что его можно не заметить, что, как в математике бывает, величина бесконечно малая приравнивается к нулю. Вот какое значение имеют эти слова Маркса и Энгельса в «Коммунистическом манифесте». Значит, диалектика и быстрота развития это совсем не одно и то же. Диалектика и кинематограф—это совсем не одно и то же; это две вещи различные. Вовсе необязательна кинематографическая быстрота для того, чтобы было диалектическое развитие.

Как медленно идет развитие в торгово-капиталистических странах, покажет один пример. От одного, весьма компетентного, человека мне пришлось слышать, что в Китае торговый капитализм начал складываться за три столетия до христианской эры. А сейчас, какой капитализм в Китае?—Почти преобладает система капитализма торгового; в промышленный капитализм Китай только вступает. Тут уже видите, товарищи, не 400 лет, как у меня—с XVI по XX век,—а 22 столетия, 2200 лет встречаетесь вы с тем же торговым капитализмом. Чем это объясняется?

Пример Китая тут очень хорош. Китай—это государство с 300 миллионным населением,—колоссальное политическое тело. Для того, чтобы торговый капитализм прососался во все поры этого громадного тела, овладел всем оборотом, для этого нужно было громадное количество времени, особенно принимая во внимание, что Китай был изолирован и что процессы, в нем происходившие, совершались в нем, как в закупоренной коробке. При таких условиях, естественно, этот процесс развития торгового капитализма в Китае потребовал тысячелетий. У нас масса была менее грузная, чем в Китае, не 300 миллионов, а под конец всего сто миллионов населения, но все же масса была довольно большая, и мы видим, как долго торговый капитализм не мог добраться до первичной ячейки нашего земледелия, до крестьянского двора и до крестьянина.

В течение двух с лишним столетий торговый капитализм дирижировал этим крестьянином через посредство помещика; он не мог просочиться  непосредственно в деревню. Только в середине XIX века торговый капитализм решается подойти к мужику вплотную, взять его в  руки непосредственно, отказаться от помещика, как от своего агента, ибо помещик был до известной степени агентом торгового капитала; этим его функции не исчерпывались, но, между прочим, он был агентом торгового капитала. И только тому назад лет 60-70 торговый капитал начинает считать возможным обойтись без этого агента и эксплоатировать крестьянина непосредственно.

Вот почему торговый капитализм развивался у нас так медленно и вот почему понадобились три столетия для того, чтобы он окончательно проник во все норы народного хозяйства. Так что медленность тут в достаточной степени оправдывается самой сутью дела. Какой ошибки надо избегать? Надо избегать той ошибки, чтобы представлять себе капитализм, как какое-то одноцветное сукно. Из Ленина вы знаете, что у нас сейчас в советской стране имеются пять типов хозяйства: патриархальное, мелкое товарное, частно-хозяйственный капитализм, государственный капитализм и социализм.

А в других странах и в другие времена этого не было? Это свойственно только России? Всегда было. В XVI веке у нас существовал не только торговый капитализм и патриархальное крестьянское хозяйство в неизмеримо более распространенном виде, нежели оно существует сейчас, но и мелкое торговое, мелко-товарное хозяйство точно так же, как существует сейчас. В XIX веке к концу картина становится еще пестрее, потому что тут начинает действовать диалектика развития капитализма вообще, и торговый капитал рождает своего антагониста—промышленный капитал. Значит, к торговому капиталу и ко всем патриархальным и прочим видам хозяйства прибавляется еще промышленный капитализм. Картина становится еще пестрее. Но значит ли это, что эта картина не представляет ничего целого, что она ползет в разные стороны?—Нисколько не значит. Что, сейчас у нас есть какое- нибудь определяющее начало, какой-нибудь стержень? Социалистическое хозяйство является определяющей силой. И тогда был один определенный стержень. Этим определенным стержнем был торговый капитализм, торгово-капиталистическая система, которая заставляла себе подчиняться все остальные типы хозяйства, какие существовали рядом, подчиняться, конечно, опять-таки не безусловно.

Вы прекрасно знаете, что господство социалистического типа хозяйства не мешает нисколько тому, что мы даем дышать кулаку, сознательно даем ему дышать, что у нас существуют нэпманы, существуют концессии, хотя в небольшом количестве и т. д. Точно также, как вы видите, государство торгового капитализма не мешало у нас в России тому, что в нашей политике,—она не наша была, а царская,—все равно—в царской политике,—проявлялась известная тенденция и других видов хозяйства. Это совершенно верно. Но определяющим стержнем был именно торговый капитализм.

Ярче всего это видно, именно, на нашей внешней политике. Что вы хотите делайте с фактической стороной русской истории, как вы над ней ни мудрите, вы топором не вырубите того факта, что если стержнем всей нашей хозяйственной системы в то время был торговый капитал, то стержнем нашей внешней политики была борьба за торговые пути. Против этого ничего нельзя возразить, потому что это совокупность фактов, осознанных, понятых еще в то время; для того, чтобы отрицать это, нужно все эти факты выкинуть из истории.

Вся наша внешняя политика была борьбой за торговые пути. Сначала с Грозного до Петра Романова, с XVI по начало XVIII века, это была борьба за Балтийское море, за северный торговый путь. Со второй половины XVIII века, с Екатерины II и до Николая II включительно, это была борьба за Черное море и проливы, ведущие из Черного моря в Средиземное, борьба за южные торговые пути. Все войны, которые вела Россия за это время, все классифицируются по этим двум задачам, решительно все. Так называемая Великая северная война, которую вел Петр, это была борьба за Балтийское море. Затем турецкие войны Екатерины II, так называемые восточные войны Николая I, Александра И и, наконец, последняя война Николая II, это все была борьба за торговые пути на юге, за Черное море, за его проливы,—факт, не подлежащий никакому сомнению.

Если кажется, что Россия воевала за что-нибудь другое, то, покопавшись, вы увидите, что в корне лежала опять та же самая основная цель. Александр I сначала в союзе с Англией воевал против Наполеона. Позже, разбитый французами, он с ними боролся против англичан. Из-за чего? Он это сам сказал. Когда Александр I приехал в Эрфурт на свидание с Наполеоном, что он просил у Наполеона? Он просил у Наполеона Константинополь. Даже когда война шла очень далеко от этого места, и, казалось, его вовсе не касалась, стержнем борьбы была борьба за проливы и Константинополь. И вот, как будто исключением в этой области и является японская война, о которой мне сейчас придется говорить вам. Как будто тут никакие проливы и никакой Константинополь не при чем.

Но прежде, чем перейти к этой истории происхождения японской войны, позвольте вам наглядно охарактеризовать, в чем же разница между политикой торгово-капиталистического государства, какой являлась русская политика, и внешней политикой промышленного капитала. Этот пример очень хорошо привести, потому что иначе вам может показаться: ну, что же такого, что борьба велась за торговые пути? Ведь всегда война велась из-за этого. Вот мы сейчас с вами и посмотрим.

В 1870 году Германия воевала с Францией. Франция была разбита. Был заключен Франкфуртский мир в 1871 году. И вот, когда заключали этот Франкфуртский мир, было ли хоть одно слово сказано о торговых путях? Требовала ли Германия от Франции, чтобы Франция уступила ей, скажем, Брест, крупнейший порт на Атлантическом океане? Мы плохо себе географию представляем. Германия имеет прямые выходы на океан, или нет?—Она их не имеет. Она выходит одним концом на Балтийское море, а другим концом на Северное или Немецкое море, это залив Атлантического океана. Но в открытый океан Германия не имеет выхода.

Представьте себе, что Германия—торгово-капиталистическое государство, которое борется за торговые пути. Она к чему стремилась бы?—Чтобы получить выход на океан. Какой?—Да вот во Франции есть Брест. Он находится на крайнем западном выступе Западной Европы, в Бретани, и врезается клином в Атлантический океан. Об этом ни слова никто не говорил, никто этим не интересовался. А о чем шел спор между Францией и Германией при заключении Франкфуртского мира, после войны? Шел спор из-за Саарского бассейна и из-за этого началась война. Там уголь. Для Франции об этом шел спор.

А для Германии из-за чего шел спор? Из-за лотарингской руды. Почему французы, живущие в Лотарингии, должны были моментально превратиться в немцев?—Потому что у этих несчастных под ногами была та руда, которая была абсолютно необходима германской промышленности. Когда определяли границы между Германией и Францией при заключении мира, то в пограничную комиссию Бисмарк, германский канцлер, который руководил германской политикой, требовал включения горных инженеров, которые должны были при проведении границы сообразоваться с тем, где есть руда и где нет руды. Значит, из-за чего шла борьба между этими двумя государствами—Францией и Германией?—Из-за угля, с одной стороны, и из-за руды, с другой стороны, а не из-за торговых путей.

Вот вам наглядный пример разницы тех целей, которые ставят себе во внешней политике торговые и промышленно-капиталистические страны. Прибавлю, что в предыдущий торгово-капиталистический период, и Франция знала войны за торговые пути: весь XVIII век она вела борьбу с Англией из-за Средиземного моря, великой водной дороги из Западной Европы в Азию. Последним эпизодом этой борьбы была египетская экспедиция Наполеона в 1798 г.

Повторяю, товарищи, как будто бы исключением из этой характеристики русской внешней политики в XIX и в начале XX века, той характеристики, которая гласит, что это была борьба за торговые пути, т.-е. политика, свойственная торгово-капиталистическому государству, — как будто бы исключение представляет японская война. О самой японской войне, об ее предпосылках я буду говорить в следующий час, а сейчас позвольте этот подход к японской войне высказать, может быть, в несколько парадоксальной форме.

На берегах Тихого океана царская Россия воевала за те же самые проливы. Там другие проливы, и, казалось бы, что общего между этими проливами и теми? Между ними расстояние должно быть не меньше 15 тысяч километров, но тем не менее борьба шла из-за того же самого. Борьба за проливы в середине XIX века привела к столкновению России Николая I с так называвшимися тогда морскими державами. Когда борешься за торговые морские пути, то, конечно, скорей всего можешь встретить у себя на дороге те страны, корабли которых плавают по морям.

Этих «морских держав» (термин чрезвычайно характерный для наших политиков XIX в.) тогда было две: Франция и Англия. С ними произошло столкновение в середине XIX века. Я не буду об‘яснять подробностей этого столкновения, но кончилось оно тем, что нас разгромили. Английские и французские войска высадились в Крыму, взяли Севастополь, и но Парижскому миру в 1856 году Россия была лишена права держать флот на Черном море. Это был, как казалось тогда противникам России, смертельный удар русской политике в борьбе за проливы. Не имея военного флота на Черном море, Россия, конечно, и мечтать не могла ни о каком захвате проливов.

Александр II вынужден был подписать этот мир, потому что у него внутри страны было очень неблагополучно к концу войны. Крестьяне волновались и волновались в таких размерах, что все большее и большее количество военных сил от задач внешней политики, от борьбы с французами и англичанами приходилось отвлекать для борьбы с русским мужиком [только в первой половине 1850-х, накануне отмены крепостного права и в конце правления Николая I, случилось больше 80 крестьянских восстаний. Прим.публ.]. Такое положение вещей, конечно, было слишком опасно для Александра II, и он подписал этот мир, подписал, как он публично выражался, в минуту трусости. И той минуты трусости он простить себе не мог. Когда он посетил развалины Севастополя в 1861 году, он писал от туда своему сыну Николаю, умершему потом, старшему брагу Александра III:

«Я не умру спокойно, пока не увижу Черноморского флота возрожденным».

Таким образом, возрождение Черноморского флота, аннулирование результатов Парижского мира становится стержнем всей политики Александра II. На этой почве он сближается с Германией, помогает ей разгромить Францию в 1870—71 г. и, в виде взятки за эту помощь, в 1871 году добивается отмены той статьи Парижского трактата, которая запрещала России держать флот на Черном море. А с возрождением Черноморского флота начинается снова га же борьба за проливы. В 1877 г. Александр II об‘являет войну Турции. Русские войска доходят до Константинополя, но под Константинополем они встречают обращенные на них пушки английских броненосцев, а в тылу России изменяет Австро-Венгрия, с которой перед войной был заключен договор. Русские этот договор нарушили, австрийцы этим воспользовались и выступили с тылу.

У Александра II опять наступила минута трусости и он подписал новый трактат, соглашение, по которому Россия не получила ни Константинополя, ни проливов. Это было крушение, можно сказать, всей жизни Александра II. Когда он вернулся с войны, то долго его не видавший министр Валуев записал в своем дневнике: «коронованная полуразвалина». Такое впечатление производил тогда Александр II в то время. Народовольцы только добили эту «коронованную полуразвалину». Александру II навсегда не удалась эта попытка завладеть Константинополем и проливами; и это был уже конченный человек.

После его смерти борьбу продолжает его сын. Александр III, заключает целый ряд договоров, имевших ввиду получить для России Константинополь, но до войны он не дошел. У него был тот же союзник—Германия—и тот же враг. Я сказал, что под Константинополем русские войска наткнулись на пушки английских броненосцев; другими словами, как под Севастополем в 1855 г., так и под Константинополем в 1877—78 г. одинаково поперек дороги России стояла одна и та же сила. Под Севастополем стояли обе морские державы—Англия и Франция. Франция была теперь разбита и лизала руки у того же Александра III, но Англия продолжала стоять на ногах, и поскольку она стояла на ногах и владычествовала над морями, с ней приходилось иметь дело.

Вот почему русско-турецкая война 1877—78 года была связана с рядом высшей степени показательных фактов. В самом ее начале, еще война не началась с турками из-за Константинополя, а уже есть проект Скобелева предпринять поход из русского Туркестана, теперешнего Узбекистана, в Индию, при чем Скобелев делает вполне реальные попытки в этом направлении. Он сам пробует перейти с войсками и артиллерией через Гиндукуш, доказывает, что это возможно и что вторгнуться в Индию можно. А когда русские увидели под Константинополем пушки английских броненосцев, то дело пошло еще дальше. В Афганистане появляется миссия генерала Столетова, который агитирует афганцев за союз с Россией. Туркестанский военный округ мобилизуется и заранее распределяется, как по трем направлениям три колонны из Туркестана пойдут в Индию. Таким образом, война с Англией совсем почти у порога.

Берлинский мир оборвал это развитие. Два года спустя после этого экспедиция Скобелева, первого русского генерала того времени, «полководца, Суворову равного», как было написано на его надгробном венке, — высаживается на восточных берегах Каспийского моря; происходит завоевание теперешнего Туркменистана; русские захватывают Закаспий и захватывают с большим расчетом; строят железную дорогу, которая за ними идет, явно двигаясь к «воротам Индии»-—к Герату.

Возобновляется наступление на Англию. Англичане попробовали сагитировать афганцев на свою сторону, но афганский отряд, решившийся загородить дорогу русским, был разбит. Это было в 1885 году. Совсем, казалось, на волоске была война с Англией, но и на этот раз до войны не дошло. Англичане проглотили ту неприятность, которую им нанесли русские войска под Кушкой, разбив афганцев,—не решились начать борьбу с Россией, потому что они в то время были лишены всяких континентальных союзников. С Германией Александр III был в союзе, с Францией у Англии еще не наладились отношения, у Александра III был уже кое-какой флот, так что английской торговле он повредить мог—была реальная опасность для Индии,— а России на сухом пути Англия была бессильна что-либо сделать.

Был опять заключен худой мир. На этот раз фактически мира не было, потому что фактически и войны не было, но к войне продолжали готовиться с обеих сторон — строится чрезвы­чайно энергично Черноморский флот, некоторые единицы кото­рого вы можете видеть на фильме «Броненосец Потемкин». Все это—флот, построенный на Черном море Александром III.

И вот, именно, это столкновение с Англией и дало толчек к дальневосточной авантюре. Именно в этой связи Александр III начинает интересоваться Дальним Востоком. Почему?—На Дальнем Востоке нам принадлежала одна гавань—Владивосток, вам хорошо известный. Совершенно ясно было, что если в этом Владивостоке держать хорошую крейсерскую эскадру и в момент войны выпустить ее на Тихий океан, то она может нанести жестокий удар дальневосточной торговле Англии, разорить Гон-Конг, угрожать Австралии или, по крайней мере, связям Англии с Австралией, угрожать Индии.

Такая крейсерская эскадра у России тех дней была. После столкновения в 1877 г. был создан так называемый «добровольный флот». Это были отчасти купленные, отчасти вновь построенные быстроходные пароходы, которые в мирное время возили арестантов на Сахалин, а обратным рейсом, из Китая в Россию—чай, но они были приноровлены для военных целей, на них имелись пушки и другие приспособления, и они могли быть в очень короткое время—в пару недель—превращены в военные крейсера. Это была, таким образом, довольно грозная крейсерская эскадра, тем более, что в 80-х годах в ней были уже довольно хорошие, быстроходные пароходы.

Опорной базой их мог быть тогда только Владивосток. Но когда стали об этом думать, то натолкнулись на такое затруднение: а как доставить во Владивосток все, что нужно, чтобы он сделался базой и как доставлять все, что нужно для кораблей, верфей и тому подобное: машины, материалы, уголь и т.д.? Как?—Только по морю. А по морю англичане пустят?—Конечно, не пустят. Ясное дело, что Владивосток может быть заблокирован в любой момент англичанами. А тогда что?—Тогда не угодно ли гужем везти из центральной России за 10 тысяч километров к Владивостоку все, что нужно. Мыслимая это вещь?—Конечно, немыслимая.

И вот, под впечатлением событий 80-х годов, Александр III решает во что бы то ни стало построить сибирскую дорогу, связать рельсовой колеей центральную Россию с берегами Тихого океана. Тогда по этим рельсам можно будет подвезти и пушки, и уголь, и солдат, и все, что угодно, и тогда Владивосток действительно может стать грозной морской базой, которая держала бы под шахом Англию на Дальнем Востоке, подвергая ее всегда возможности нападения со стороны России. Вы видите, как борьба на берегах Средиземного и Черного моря привела к борьбе на берегах Тихого океана.

Итак, то, что носит название «дальне-восточной авантюры», зародилось в середине 80-х годов, и если называть царя, который начал эту авантюру, то приходится назвать Александра III, который начал во второй половине 80-х годов строить Сибирскую ж.д.,—по выражению Витте, царского министра, человека, несомненно, осведомленного в этом деле,— самую стратегическую изо всех русских железных дорог. Ни из каких других соображений, кроме стратегических, вы постройки Сибирской ж.д. не поймете. Но это не была, конечно, самодовлеющая стратегия. Строили вовсе не ради отвлеченных поенных соображений, а строили потому, что интересы русского торгового капитала требовали господства России на проливах,—на Босфоре и Дарданеллах, а это привело к столкновению с Англией; Англию же было всего легче уязвить на Тихом океане; поэтому нужно было стать на Тихом океане твердой ногой.

Вы видите, что дальневосточная авантюра есть один из эпизодов в русско-английской борьбе. Я не знаю—достаточно это аудитории ясно, или нет. Я обо всех этих проливах говорил в общих чертах, представляя себе, что значение их торгово-капиталистическое ясно, потому что это был путь для русской пшеницы в Западную Европу, а главным товаром, на котором русский торговый капитал строил свое благополучие, был, как вы знаете, хлеб. Может быть полезно несколькими цифрами это иллюстрировать. Как у нас рос вывоз хлеба перед турецкими войнами в XVIII веке, покажут следующие цифры.

Первая турецкая война началась в 1769 г. За десятилетие перед этим вы знаете, во сколько вырос вывоз русского хлеба? Почти в десять раз. Если мы примем цифру 60-го года за 100, то цифра 69-го года будет 958. Так просился наружу русский хлеб. И вот под давлением этого русского хлеба, который, конечно, просился не в своей натуральной форме—форме мешков с рожью,—он в таком виде лежал спокойно, но купец, который хотел продать его за высокую цену во Франции и в Италии, старался его вывезти.

Теперь значение для этого хлебного вывоза этих проливов Черного моря. В 1906—8 гг. из всего хлеба, который Россия вывозила за границу, только 11% шло через порты Балтийского моря и 89% шло через порты Черного моря. Вы видите, какое огромное значение для русского хлебного вывоза имело Черное море и проливы, соединяющие его со Средиземным. Эти цифры я привел, чтобы вам нагляднее было, какое значение торгово-капиталистическое имели эти проливы и борьба за проливы.

Теперь я возвращусь к тому, с чего я начал—что появление России на Дальнем Востоке и, прежде всего, постройка Сибирской ж. д. Александром III в конце 80-х годов было эпизодом борьбы России и Англии. Если Россия в то время была еще в торгово-капиталистическом периоде,—хотя в ней уже был развит промышленный капитализм, но стержнем, которым определялась внешняя политика, был торговый капитал,—то в это время Западная Европа вступила в империалистский период, и интересы русского торгового капитала вклинились в систему империалистских антагонизмов, империалистских стремлений Западной Европы. И как только Россия появилась на берегах Тихого океана, это сейчас же заметил главный империалистский враг Англии,—это заметила Германия.

Вот в какой обстановке правильны слова Ленина, что русско-японская война была империалистической войной. Для России она не была империалистической войной, потому что Россия только после 1906 г., т.-е. после русско-японской войны, вступила в полосу империализма, но так как русско-японская война попала на фон англо-германских столкновений, так как, можно сказать, она была передовой стычкой между Англией и Германией, прологом империалистской войны 1914 г., то в этом смысле это была империалистская война. Позвольте вам иллюстрировать это более детально фактами. В руках у меня переписка Вильгельма II с Николаем II,—один из ценнейших документов по истории русской внешней политики. И вот что писал Вильгельм Николаю II меньше чем через год после вступления на престол Николая II, в 1896 году.

Позвольте, однако, сначала немного издалека подойти к этому 1895 г., потому что Вильгельм начинает c намека на одно событие, о котором вы, вероятно, не знаете. В конце 1880 г. русский царь начал строить железную дорогу через Сибирь на берега Тихого океана. Это предприятие, само по себе понятное и проcтое, стало осложняться различного рода подробностями. Во-первых, выяснилось, что Владивосток—база не совсем удобная для русской крейсерской эскадры, потому что климат там чрезвычайно суровый. Хотя Владивосток находится на одной параллели с Батумом—и кто из вас бывал в Батуме, тот знает, какая там температура,—но климат во Владивостоке московский: средняя температура января там такая же, что в Москве— 12°. Благодаря этому, гавань Владивостока четыре месяца в году заперта льдом. Значит, в течении только 8 месяцев Владивосток годится, а в течении 4 месяцев никуда не годится. Это первый минус.

Второй минус заключался в том, что если вы возьмете карту тогдашней России на Дальнем Востоке (она и теперь годится, потому что граница почти та же), то вы увидите, что граница Китая выгибается к северу, и если строить железную дорогу к Владивостоку по русской территории, то ее придется строить дугой вдоль реки Амура. Во-первых, там условия стройки чрезвычайно трудные, это одна из труднейших железных дорог в мире. А во-вторых, получается лишних 2 тысячи километров, по сравнению с прямым направлением. Но это прямое направление идет через китайскую область, через Манчжурию. Это та Восточно-Китайская железная дорога, о которой вы много читали в последнее время в газетах. Это направление укорачивает на 2 тыс. километров и облегчает самую постройку железной дороги, потому что через Манчжурию строить очень легко.

Значит, построение военно-морской базы на берегах Тихого океана поставило две другие задачи: во-первых, как добиться прямого пути, когда на дороге Манчжурия, китайская территория; а с другой стороны, как добиться такого порта, который был бы открытым в течении круглого года, а не в течении 8 месяцев? Одно условие тянуло за собой другое. И вот русское правительство стало искать удобных случаев для того, чтобы разрешить обе эти задачи.

Удобный случай скоро представился. В 1894 г. разразилась война Японии с Китаем. Китай был вдребезги разбит, японские войска заняли будущий Порт-Артур, юг Манчжурии, японцы стояли на дороге к Пекину, Китай стоял на коленях, искал всюду помощи и, конечно, помощь ему подал великодушный русский царь. Это великодушие русский царь всегда показывал. Вся борьба за проливы пропитана этим великодушием русского царя. Так, например, и в 1830-х годах XIX века Николай I явился великодушно защищать турецкого султана от восставшего на него египетского паши.

Турки испугались «помощи» Николая I больше всех пашей в мире, обратились к англичанам и французам, а те русских, буквально выражаясь, прогнали без войны,—просто дипломатическим нажимом заставили уйти. В 1877 году, я вам рассказывал, Александр II захотел завоевать Константинополь. Но разве так было дело официально? По официальной версии восстали наши единокровные, единоверные братья-славяне и мы их выручать пошли; это злые люди выдумали, что за Константинополь шла война. Опять великодушный жест.

И такой же великодушный жест мы имеем и в 1895 г. Русский император поднял грозную руку и сказал японцам:

«Стой! Не смейте»!

И японцы ушли. Надо иметь в виду, что тогда японская военная мощь была только в самом начале; японский флот был в полтора раза слабее русского на Тихом океане. При таких условиях японцы не решились воевать и очистили занятую ими китайскую территорию. Китай за это должен был заплатить большую военную контрибуцию, которую опять великодушно предложил достать русский царь. Он был свой человек во всех парижских банках, всюду его охотно принимали и заем в 500 миллионов был сделан. Китайцы, зная великодушие русского царя, с трепетом ждали: спас,—что же дальше будет?

А дальше вот было что. В 1896 г. Николай II короновался, что было, как вам известно, ознаменовано ходынскими происшествиями. Ходынские происшествия стали хорошо известны всему миру, а в это время без особого грома и шума приехал в Россию китайский представитель Ли-Хун-Чанг и поместился на 1-й Мещанской, в доме крупнейшего чаеторговца Перлова. Чрезвычайно характерно это совпадение: русско-китайской «дружбы» и крупнейшего представителя русского торгового капитала в Китае. С Ли-Хун-Чангом завязались переговоры о том, чтобы Китай за все благодеяния, оказанные русским царем, разрешил построить русскую железную дорогу по китайской территории на Дальнем Востоке.

Ли-Хун-Чанг придал этому русскому проекту чрезвычайно странное толкование. Ему показалось, что тут есть какое-то покушение на китайскую землю. Он долго вертелся и высказывался против русской железной дороги, говорил, что китайцы сами ее построят. Но тут нетрудно было Ли-Хун-Чанга убедить, что для того, чтобы строить, деньги нужны, а вот вы и для контрибуции Японии деньги могли достать только через наше посредство. У вас денег нет. В силу этого китайцы должны были согласиться на предложение Николая II. Но тогда Ли-Хун-Чанг внес в договор о железной дороге статью, что постройка этой железной дороги не послужит захвату русскими Манчжурии и вообще—к нарушению прав китайцев на этой территории.

Что это такое? При чем здесь захват Манчжурии? Но Ли-Хун-Чанг был очень умный, хитрый китаец и он еще оговорил, чтобы русские военные поезда, проходя через Манчжурию (дорога стратегическая, военная и ясно, что будут возить и пехоту и артиллерию и кавалерию), чтобы они останавливались в Манчжурии только для перемены паровоза, а не для каких-нибудь других надобностей, чтобы они быстрей-быстрей проходили.

На все эти маленькие уступки русские пошли. Даже разрешили Китаю выкупить эту дорогу по истечении 39 лет, причем Витте предусмотрительно объясняет в докладной записке, что, конечно, Китай никогда ее не выкупит, потому что было поставлено условие, что при выкупе Китай обязуется уплатить не только стоимость постройки железной дороги, но и все убытки, которые эта дорога (стратегическая и никаких доходов от нее быть не может) принесет в течение этого времени. Это, говорит, такая операция при которой приобретение этой дороги будет явным вредом для Китая и поэтому на этот вред Китай не пойдет, конечно. Им не удастся заплатить такую сумму, да и дохода они с этой дороги никогда не получат. А так как северная Манчжурия страна довольно пустынная, населения там мало и, кроме того, население «дикое»,—«дикость» его выражается в том, что оно ни слова по-русски не понимает,—то явное дело, что нужно было принять меры предосторожности, и хотя русские военные поезда могли останавливаться в Манчжурии только для перемены паровозов, но вдоль всей железной дороги была поставлена постоянная охрана, которая состояла из нескольких десятков тысяч войск.

Целые дивизии пехоты, артиллерии, кавалерии. Эти войска как будто бы и не служили русскому царю, а были на службе у общества по постройке этой дороги, а общество состояло при русско-китайском банке, банк был создан в свое время для развития русских торговых операций в Китае. Как вы легко догадаетесь, солдаты были в русской форме, офицеры были русские, все было русское; целый корпус русских войск был расположен вдоль этой дороги. После этого не могло быть спора о том, чья эта железная дорога и кто в действительности являлся хозяином северной Манчжурии.

Это была одна сторона дела. Я нам сказал, что минусом наших сообщений с Тихим океаном было это злосчастное замерзание гавани Владивостока. Тут, по всей вероятности, урок географии дали Николаю II японцы. Нужно рассеять легенду, что только свердловцы не знали географии. Старые царские министры географии тоже не знали, и урок географии дали нам, по-видимому, японцы, ибо нигде в русских документах не слыхать о Порт-Артуре до того момента, когда японцы его заняли во время японско-китайской войны. А тут вот Порт-Артур вспоминают. Оказывается, что на юге Манчжурии есть прекрасная гавань, незамерзающая, очень хорошая, удобная гавань. Туда пришли японцы. После того, как русский царь показал им кулак, они оттуда ушли, по гавань осталась. На что она китайцам? Если у них какой флот и был, то японцы его уничтожили. Им никакой военной гавани не нужно. Японцев оттуда прогнали. Кто-то эту гавань должен занять и Николай II из этого урока географии вывел политический урок. Нам нужна незамерзающая гавань. Японцы показали, что есть такая незамерзающая гавань на юге Манчжурии—Порт-Артур. Нужно его занять, а железную дорогу свернуть на юг.

Она уже через северную Манчжурию идет. Построим ветку, которая идет на южную Манчжурию и затем в руках России будет незамерзающий порт на Тихом океане. А так как Китай уже удалось убедить разрешить руским построить через северную Манчжурию эту дорогу, значит удастся убедить построить дорогу и на юге Манчжурии. И опять на счастье или на несчастье Николая II,—как хотите,— но Китай испытал такой оглушительный удар, что в состоянии этого оглушения с ним все, что угодно, можно было сделать.

В 1897 году в гостях у Николая II был германский император Вильгельм II в Петергофе. Раз этот германский император, возвращаясь со смотра в коляске с Николаем II, небрежно сказал последнему: китайцы позволили уже твоему флоту заходить в гавань Киао-Чау, но я слышу, что твои корабли туда не заходят. Может быть, ты разрешишь туда моему флоту заходить? Николай II ответил, не подумавши: ну, что ж, пожалуй. У меня, кстати, имеется ввиду другая гавань для русского флота. И тут же сам себя, наверно, выругал за то, что проговорился, но уже ничего не поделаешь. Немедленно после того, как Вильгельм вернулся к себе домой—не в Германию, а еще в Петергофе—его канцлер прислал русскому министру иностранных дел заявление: так как его величество, император всероссийский, заявил, что гавань Киао-Чау ему не нужна и что он имеет ввиду какой то другой порт, который он предполагает занять, то и т. д. и т. д.

Дело было сделано. Вильгельм ожидал соответствующей обстановки и дождался, что в Китае убили двух католических попов. Попы были католические, а сам Вильгельм протестант. В Европе они сильно между собою дрались, но на Дальнем Востоке совсем другое дело. В отместку за убийство попов Вильгельм решил занять Киао-Чау. Попов убили не жители Киао-Чау, а просто разбойники, но вышло так, что взяли жителей Киао-Чау и из китайцев превратили их в немцев. Словом, гавань Киао-Чау была занята немцами к величайшему удивлению китайского правительства. Ну, убили попов, так тогда суди виновников, предай смерти и т.д., но чтобы за убийство двух попов занимали гавань—это было для китайцев совершенно непонятное, совершенно неестественное дело. О сделке Вильгельма с Николаем китайцы ничего не знали. Пришел германский крейсер в Киао-Чау, высадил дессант и готово дело: китайская гавань стала германской гаванью.

И вот, когда китайцы находились в состоянии такого оглушения, тут к ним подошел Николай II со своими предложениями и говорит: вот еще у вас есть Порт-Артур. Может быть вы его нам в аренду отдадите? Китай говорит: зачем? Русские отвечали: мы же ваши союзники. Мы вам помогать хотим. Как же мы будем вам помогать, когда у нас нет ни одного незамерзающего порта? Как же мы будем вас защищать без этого? Отдайте Порт-Артур. Китайцы пришли в смятение и бросились жаловаться на своего благодетеля англичанам и японцам. Англичане и японцы их приободрили и заявили, что с Киао-Чау придется проститься, а на Порт-Артуре поупирайтесь, нельзя сразу отдавать.

Тогда Николай пустил в ход такую тактику: в Пекин был переведен 1 миллион рублей и было предписано войти в переговоры с двумя главными китайскими министрами: с Ли-Хун-Чангом и Джан-Ин-Хуаном. Ли-Хун-Чанг качал головой и говорил: дело трудное. Но так как из миллиона на его долю приходилось пятьсот тысяч, то он постарался—произнес блестящую речь в совете министров и кое-как «убедил» их. С другим мандарином вышло хуже, он попался в этом деле, и имеется телеграмма, что только-только ему собирались передать пятьсот тысяч рублей, как его арестовали. Для русской казны на этом получилась огромная экономия: вместо пятисот тысяч ему дали всего 15 тысяч; дали, чтобы показать китайским чиновникам, что они и в случае несчастья не будут оставлены русским царем.

Таким путем добились арендного договора на Порт-Артур. Порт-Артур из китайской крепости, побывав на короткое время японской крепостью} превратился в русскую крепость. Туда пришла русская эскадра, высадились русские войска и чтобы убедить окончательно, что Порт-Артур «взят в аренду», китайский флаг был торжественно спущен, а русский флаг был торжественно поднят. Русские военные власти, которые явились в Порт-Артур, стали затем прекрасно собирать подати с китайцев, которые жили около Порт-Артура. Словом, «аренда» была полная.

Вот каким образом «естественным» путем развертывалось постепенно русское наступательное движение на Дальний Восток. Это наступательное движение уперлось не только географически в Порт-Артур, но и политически уперлось в сеть тех политических противоречий, которые тогда складывались. Борьба между Германией и Англией уже началась в то время—борьба дипломатическая. Обе стороны стремились друг друга окружить; это окружение очень интересно и проскальзывает в той переписке Вильгельма и Николая, отрывок из которой я хотел вам прочесть. После того, как русский царь показал кулак Японии и японцы должны были очистить Порт-Артур, Вильгельм писал Николаю:

«Я был рад, что мог показать, как тесно связаны наши интересы на Дальнем Востоке, и что мои суда получили приказ помогать твоим в случае надобности, если бы положение стало сомнительным. Европа должна быть благодарна тебе за то, что ты так быстро понял, какую великую роль должна играть Россия в деле насаждения культуры в Азии и в деле защиты креста и старой христианской европейской культуры против вторжения монголов и буддизма; если Россия занялась этим гигантским делом, то естественно, что ты хотел бы, чтобы в Европе все было спокойно, и тебе не грозила бы опасность с тылу; и, разумеется, именно я должен позаботиться об этом и воспрепятствовать всякому, кто бы вздумал мешать тебе и нападать с тыла в Европе в то время, как ты исполняешь великую задачу,  возложенную на тебя небом».

Это очень важный текст. Это было написано в 1895 году. Вы видите, что Вильгельм II гарантировал Николаю II тыл с запада: не бойся, мы на тебя не нападем. Почему Вильгельм эту гарантию давал? —Потому что для него Англия была в это время гораздо более опасным врагом, нежели Россия. Он прекрасно понимал связь вещей, прекрасно понимал, что Порт-Артур, по существу дела, направлен против англичан, в первую голову, и желал, чтобы Россия, которую он собирался сделать своей подопечной сиротой, там распоряжалась. Эта связь между занятием Порт-Артура и русско-английским конфликтом проглядывает очень хорошо в одном националистически-черносотенном анекдоте по этому поводу.

Этот анекдот гласит, что через несколько часов после того, как эскадра адмирала Дубасова (того самого Дубасова, что так хорошо вам известен по 1905 г.) встала на якорь у Порт-Артура, с открытого моря показался английский крейсер. Он подошел, увидел, что стоят русские корабли, повернулся и ушел обратно в море. Смысл этой басни тот, что если бы Дубасов опоздал хоть на несколько часов, то англичане заняли бы Порт-Артур за свой счет. Я думаю, что это легенда, и что английский крейсер приходил только с рекогносцировочной целью; но так или иначе, в этом анекдоте ярко отразился смысл этих действий. Порт-Артур был новым Севастополем, который должен был специально служить орудием наступления против тех же морских держав, в данном случае против Англии. Вот в чем был смысл занятия Порт-Артура, и вот почему Вильгельм так решительно стал в этом случае на сторону России, обещался ей гарантировать тыл и т. д.

Что касается Японии, то на нее в это время сравнительно мало обращали внимания. Она так легко сдалась в 1895 году, так легко испугалась поднятого царского кулака, что с ней считались, как с величиной маленькой и старались ее приручить мелкими подарками. После занятия Порт-Артура Японии уступили кое-какие права и преимущества в Корее, что пока­зывает, что в это время Корея не особенно интересовала Николая II и его правительство, иначе он ни под каким видом не уступил бы Японии ее в 1898 году. Таким образом, главным врагом продолжали и тут оставаться англичане. Это необходимо не упускать из виду, потому что это связывает дальневосточную авантюру с общей политикой Романовых в XIX в.

Но тут вклинивается один эпизод, чрезвычайно характерный и который долгое время в глазах историков закрывал настоящую связь, в которой возникла русско-японская война. Это была авантюра в авантюре, это была уже авантюра № 2, личная авантюра Николая II. Это была знаменитая история с концессиями в Корее. Я в своем сжатом очерке довольно обстоятельно излагаю внешнюю обстановку, в которой появилась в мозгу Николая II мысль об этих концессиях. Предполагалось, что Корея обладает огромными минеральными богатствами, что там есть залежи не только каменного угля и железа, и пр., но огромные золотые россыпи и что эти богатства можно арендовать у корейцев на тех же основаниях, на каких был арендован Порт-Артуру китайцев. С этой целью был отправлен в Корею некий тайный советник Непорожнев, который вступил в переговоры с корейским императором.

Корейский император был самым несчастным существом в мире в те времена, ибо одно время он был между двумя штыками: японским и китайским, а когда эта опасность миновала, явились русские благодетели, которые спасали не только Китай, но и Корею, при чем русские действовали так, что они вызвали всеобщее возмущение против корейского императора, и этот несчастный корейский император должен был постыдно бежать из своего дворца в русское посольство, где и жил все время, уже этим фактом выражая крайнюю свою зависимость от России. Поэтому русские этого императора просто переуступили японцам. И несмотря на то, что этот корейский император находился в величайшем угнетении, все-таки с Непорожневым он говорил очень осторожно и не согласился подписать концессию на эксплоатацию «недр» его империи, а дал только неопределенное обещание притти в русское посольство, переговорить о концессиях.

У Николая, таким образом, оказался еще на Дальнем Востоке, кроме интереса обще-царского, еще интерес личный или, если хотите, семейный, потому что он, как любящий семью человек, больше хлопотал о жене, детях, племянниках, нежели о себе. У него денег было достаточно, но семью нужно было обеспечить: для этого и понадобились эти концессии. Так как официально Корея была только что уступлена Японии, т.-е. японцы могли там устраивать всякие предприятия и т.д., то официальное русское министерство иностранных дел и русское министерство финансов, строившие железную дорогу в Манчжурии, вмешиваться в это дело не могли, да и не хотели. Они считали, что это дело крайне опасное и ненужное.

И тут начинается своеобразная диалектика, т.-е. расщепление на две части внутри русского правительства. Появляются два правительства на Дальнем Востоке: с одной стороны, официальное правительство, министерство иностранных дел и министерство финансов и, с другой стороны, Николай II и его агенты—сначала полковник Вонлярлярский, затем Безобразов, Непорожнев и т. д. Целая система, целое новое министерство иностранных дел, которое ведет свою политику. Смысл этой политики заключался в том, чтобы приобрести минеральные богатства Кореи и вообще прихватить себе возможно больше реальных ценностей как в Корее, так и в южной Манчжурии. Постепенно пришлось для cогласования действий этих двух правительств устроить особое согласительное учреждение, особую согласительную комиссию под названием дальневосточного комитета, где сидели: Безобразов—частный министр иностранных дел Николая и Ламсдорф—официальный министр иностранных дел русской империи; и этот комитет вершил все дела.

В этой связи приходится понимать дальнейшее развитие событий. С точки зрения интересов русского торгового капитала, было совершенно достаточно тех успехов, какие были достигнуты Николаем II, т.-е. захвата Порт-Артура. Далее оставалось превратить Порт-Артур в сильнейшую военно-морскую базу. Это был бы кулак, занесенный над дальневосточным противником в лице Англии. Словом, это было бы крупнейшее орудие в борьбе за проливы в Европе. Но этот осложняющий момент, тяга Николая к миллионным богатствам Кореи, стремление захватить в свои руки то, что плохо лежит, создание своего личного министра иностранных дел, явились, как выражаются по научному, «возмущающим фактором». Официальная Россия, в лице Витте и его орудия— Ламсдорфа, страшно бесилась от этого возмущающего фактора, но ничего не могла поделать, потому что личные или, точнее, семейные, династические интересы Николая II толкали его в этом направлении.

В чем заключалась суть той перемены, которая произошла? Раньше был интересен север Манчжурии для ведения дороги к Владивостоку, затем—Порт-Артур и район, который ведет к нему. Но нужно ли было нам захватывать южную Манчжурию, а тем паче Корею для этих целей?—Пока не нужно. Если эта надобность могла представиться, то только в более или менее отдаленном будущем, а Безобразов, частный министр Николая II, сидел в южной Манчжурии и смотрел на Корею, а всем остальным интересовался очень мало. Что нужно было, чтобы русские могли спокойно распоряжаться в Порт- Артуре?—Мирные, налаженные отношения с китайским населением.

В этом мы убедились на собственном примере вчера. Очень неприятно входить в соглашательские отношения с такими господами, как Чжан-Дзо-Лин, но нужно поддерживать более или менее дружественные мирные отношения с окружающим населением и с китайской властью. Витте и стремился к тому, чтобы наладить отношения. Но Безобразов стоял на другой точке зрения. Ему нужны были, как он выражался в письме к Николаю II, существенные ценности; а для того, чтобы эти существенные ценности добыть, нужно было попросту грабить. Тут складывается любопытнейший союз и его надо подчеркнуть, ибо он чрезвычайно характерен для личной линии Николая II, это союз Безобразова с хунхузами.

Хунхузы—это китайские бандиты. Безобразов увидел, что в Манчжурии имеются две силы: китайская администрация и банды этих хунхузов, и он решил, что эти банды хунхузов-это есть своеобразная оппозиция и на эту оппозицию он решил опереться против китайской администрации. Что из этого получилось, вы без труда догадаетесь. Представитель русского правительства в крае оказывается почти открытым союзником бандитов. Это, разумеется, должно было сразу же радикальным образом испортить отношения русского правительства с китайской администрацией в тех местах и вообще создать чрезвычайную смуту на месте, потому что, опираясь на бандитов, идя рука об руку с бандитами, нельзя было не обострить до крайности отношения к местному населению, к местной китайской администрации в частности.

Таким образом, атмосфера становилась все более и более горячей. Как скоро привела бы к войне первая авантюра—сказать трудно. Конечно, привела бы. Она привела бы к войне хотя бы в силу переплета русских интересов и интересов германского империализма. Это столкновение рано или поздно произошло бы, но оно было страшно ускорено всей этой серией чисто личных моментов, которые были сюда внесены Николаем II и его личным министром Безобразовым. Затем, они, прежде всего, географически перенесли центр тяжести на южную Манчжурию и Корею.

Этим они очень обеспокоили Японию; однако сама по себе одна Япония, вероятно, не решилась бы ответить войной. Но вот в чем заключался просчет Николая II. Он позабыл в этой своей личной политике исходную точку своего движения—борьбу с Англией, т.-е. прежде всего он позабыл, что он имеет и на Дальнем Востоке Англию в качестве главного врага. В 1902 году был заключен англо-японский союз, который был грозным предзнаменованием. Ясно было, что в случае столкновения придется иметь дело не только с Японией, но и с англичанами, но отступать назад было трудно.

Манчжурия только что в 1900 г. была занята русскими войсками,—под предлогом «восстания» так называемых «боксеров», но, в сущности,—в результате настоящей, хотя и очень легкой для России, войны с Китаем. Но англо-японский союз был сам по себе еще не так страшен. За этими двумя силами на Дальнем Востоке против России выдвигалась третья сила, о существовании которой Николай догадался буквально накануне катастрофы. Он говорил об этой силе за несколько дней до войны. Дело в том, что захват Россией южной Манчжурии, который можно было рассматривать, как начало захвата Китая, вызвал на сцену силу, которая до сих пор в этих делах не участвовала — Соединенные Штаты.

Американцы домогались всюду открытых дверей. Николай, захватив южную Манчжурию, посадил в Инкоусской таможне русских чиновников, и американские товары не могли проникать в южную Манчжурию. Одновременно с этим Россия не позволила осуществлять на деле, заключенный американским правительством с китайским, договор о так называемых американских «сетлементах», поселениях в южной Манчжурии. Все это вместе взятое для американцев, людей достаточно дальновидных, служило явным признаком, что Россия хочет запереть Манчжурию для Америки. А за Манчжурией пойдет северный Китай, а за северным Китаем и весь Китай.

Американцы—народ предусмотрительный: и президент Рузвельт стал, фактически, во главе коалиции, которая составилась из Англии, Японии и Соединенных Штатов. Соединенные Штаты помогают строить японский флот, который побил русских при Цусиме, а главное—дают Японии денег на войну. В последние дни перед об‘явлением войны между Токио и Вашингтоном шла ежечасная телеграфная переписка. Америка фактически держала в своих руках все русско-японские переговоры, и президент Рузвельт в частных письмах признавался, что самым неприятным было бы для него, если бы Россия помирилась с Японией.
Вы видите, что перенесение центра тяжести с севера Манчжурии и Порт-Артура в южную Манчжурию и Корею, которая, с точки зрения основных интересов русского торгового капитализма, вовсе еще не была нужна, было самой опасной из всех возможных авантюр, потому что она сталкивала нас с Соединенными Штатами, которые, попросту говоря, и помогли Японии вышибить русских из Манчжурии. Этого противника мы навязали себе на шею совершенно зря, ибо можно было великолепнейшим образом американцев не трогать и открыть Манчжурию для американских товаров, потому что русские товары туда посылались в самом незначительном числе, и товары туда больше попадали немецкие.

Вот каким образом, товарищи, с продвижением на Дальний Восток интересы русского торгового капитала втянули нас в переплет империалистских связей и интересов, противоречивых взаимоотношений целого ряда стран, которые потом столкнулись в империалистической войне. Тут все они налицо: Германия, Англия, Япония, Соединенные Штаты—силы, которые будут бороться с 1914 до 1918 года; они уже сталкиваются на Дальнем Востоке,  но выступают прикрыто и за кулисами. И это последнее обстоятельство создавало у Николая II радужные иллюзии. Что такое Япония?—Такая ничтожная держава, которой показали кулак в 1895 году—и она спряталась. «Новое Время» писало, как вы знаете, что для Японии объявление войны России равносильно самоубийству.

Плеве говорил «Россия  решала все вопросы дипломатической политики всегда не дипломатическими нотами, а штыками», и чего тут бояться японцев? Куропаткин составил план кампании, который кончался гордыми словами: «пленение микадо». А что за японцами стоит такая сила, как Соединенные Штаты, стоит прикровенно, не говоря уже об открыто стоявшей за ними Англии, об этом не знали или позабыли; а благодаря помощи этих двух сил Япония в 1905 году оказалась совсем не тем, чем она была в 1895 году. В 1895 г. японский флот был в полтора раза слабее русского, а в 1905 году он оказался сильнее. В 1895 г. у Японии была армия в 80 тысяч человек, а в 1904 г. армия в 1 миллион штыков. Чем это дело кончилось, вы знаете.

Таким образом, в чем, собственно, заключается главная и основная ошибка Николая II?—В том, дорогие товарищи, что он  ни  в малейшей степени не был диалектиком. Он не понимал, что нельзя к Японии 1904 года подходить так, как в 1895 году,  он не умел конкретизировать положение каждого определенного исторического периода, он был типичнейший метафизик, и от этого он и погиб. Вот в очень сжатом виде характеристика японской войны. Я пропускаю массу моментов, чтобы сжать это на протяжении одного часа. Я пропускаю все боксерское восстание. Вы отчасти найдете это в сжатом очерке.

Русско-японская война была, таким образом, поражением, нанесенным России не только Японией, но также Англией и Соединенными Штатами. Смысл русского разгрома под Мукденом и Цусимой в том и заключался, что из двух комбинаций будущей империалистической войны, куда могла пойти Россия, комбинаций германской и английской, под Цусимой и Мукденом, Решительно победила английская комбинация, и с 1907 года Россия из союзницы Германии категорически становится союзницей Англии. Вот в чем заключался мировой смысл японской войны.