1968 год, кризис и обновление капитализма

Print PDF

Как хорошо показал Владимир Ищенко в «Левых корнях неолиберализма«, реваншу капитализма 1970-80х гг. немало способствовали западные («новые», «неавторитарные») левые, вопреки активизму во время «Красного мая» с ррреволюционной риторикой или тотальной критикой общества частной собственности и свободы предпринимательства (так определим капитализм технически; антипод, социализм, технически определяется общественной собственностью, плановой экономикой и общественными инвестициями, в противоположность частным при капитализме). Хуже того, их способ критики (её цели, стиль, аргументация) в противоположность таковой советских марксистов и «золотого века» советской/коммунистической пропаганды — способствовал реваншу капитализма, выгодополучатели и защитники которого умело использовали лозунги, требования, надежды массовых выступлений рабочих и средних слоёв 1968-1975 гг. для капиталистического реванша в 1980-х и успешного подавления коммунистической/социалистической альтернативы с заменой её современными симулякрами (тем более что она в лице ФКП, ИКП и т.д. еврокоммунистов не особенно сопротивлялась, уступала позиции и деградировала концептуально). Подробный труд известных социологов Болтански и Кьяпелло «Новый дух капитализма» рассказывает в подробностях, как это произошло, оттуда мы публикуем самую показательную главу, курсив — ключевые моменты.

***

«Как проходило формирование нового духа капитализма и проектного града, в котором этот дух черпает оправдания в терминах справедливости? Мы попытаемся ответить на этот вопрос, исходя из динамики духа капитализма и критики как его двигательной силы. Мы покажем, как то недовольство, с которым капитализму пришлось столкнуться в конце 1960-х и в 1970-е годы, привело к известному изменению в его функционировании и его механизмах — изменению, которое определялось — или фронтальным ответом на критику с целью ее смягчить, признавая ее обоснованность, или попытками критику обойти, преобразовать, или просто избежать, так и не дав на нее ответа. Более сложным образом, как мы покажем, происходит уход от определенного типа критики — часто ценой реагирования на критику другого рода, — так, что выразители недовольства могут оказаться дезориентированными и даже принять сторону того капитализма, с которым ранее они имели твердое намерение бороться. Еще одна наша цель — понять, как получилось, что крупномасштабная мобилизация социальных сил, объединенных критическими настроениями в конце 1960-х и в 1970-е годы, сошла на нет за несколько лет в начале 1980-х, без сколько-нибудь значительного кризиса.

Действительно, контраст между десятилетием 1968—1978 и десятилетием 1985—1995 не может не поражать. Первый период: общественное движение усиливается и охватывает не только рабочий класс; профсоюзное движение очень активно; везде упоминаются социальные классы — в том числе в политическом дискурсе и в дискурсе социологов и вообще интеллектуалов, которые объясняют социальный мир в категориях соотношения сил и всюду видят насилие; добавленная стоимость распределяется в пользу наемных работников, которые приобретают также большую социальную защищенность благодаря работе законодателей; и наряду с этим снижается качество продукции и рост эффективности, производства, что можно объяснить, по крайней мере частично, неспособностью владельцев предприятий, директоров и менеджмента контролировать рабочую силу.

Второй период: социальное движение проявляет себя практически только в виде гуманитарной помощи; профсоюзное движение дезориентировано и утратило инициативу в борьбе; почти совсем не упоминаются социальные классы (в том числе в социологическом дискурсе) и особенно рабочий класс, репрезентация его столь неэффективна, что именитые социальные аналитики всерьез утверждают, будто его больше не существует; положение лиц наемного труда становится все более нестабильным; усиливается неравенство доходов, и добавленная стоимость вновь распределяется в пользу капитала; рабочая сила опять под контролем, что отмечается значительным уменьшением числа конфликтов, забастовок, прогулов, снижением текучки кадров и повышением качества продукции.

Всюду царит порядок. То, что составляло главную цель политики в Европе с первого кризиса современности в конце XIX века (Wagner, 1996) — создание политического порядка, в котором капиталистическая экономика могла бы развиваться, не встречая слишком сильного сопротивления и не прибегая к чрезмерному насилию, — кажется, наконец, достигнуто. И при этом не пришлось вступать в сделку с социальными классами, представленными на политическом уровне, как это было в период с конца 30-х до начала 50-х годов, когда разрешение конфликтов достигалось путем переговоров.

Как такое изменение могло произойти за столь короткий промежуток времени? Трудно ответить на этот вопрос, поскольку данный период не отмечен каким-либо явным политическим переломом — например, сменой политической власти авторитарным путем (наподобие военного государственного переворота с запрещением профсоюзов и заключением в тюрьму активистов) или ультралиберальным поворотом (подобно политике М.Тэтчер в Великобритании).

Напротив, этот период отмечен относительной преемственностью, обеспеченной, в частности, приходом к власти социалистов в 1981 году, что в политическом плане как бы продолжало и подводило государственную базу под движение мая 1968-го. Нельзя вспомнить и каких-либо экономических событий большой значимости и с четкими границами, каким был, например, крах Уолл-стрита в 1929 году. Термин «кризис», используемый для обозначения тех лет, что последовали за первым нефтяным шоком, не подходит, если его пытаются применить, как это иногда бывает, ко всему этому периоду, отмеченному как раз грандиозной передислокацией сил капитализма. Мы серьезно оцениваем май 1968-го и его последствия (а не делаем акцента на символических аспектах того, что многие комментаторы определили как некую «психодраму») и будем рассматривать эти события как значительное явление с двух противоположных точек зрения.

С одной стороны, речь идет если не о революции, то есть захвате политической власти, то по крайней мере о настоящем глубоком кризисе, который угрожает функционированию капитализма и в котором в любом случае видят кризис инстанции как национальные («Национальный совет французских предпринимателей»), так и интернациональные (Организация экономического сотрудничества и развития»), обязанные обеспечивать защиту капитализма. Но, с другой стороны, именно восприняв часть того недовольства, которое нашло свое выражение в майских событиях, капитализм обезоружит критику, перехватит инициативу и обретет новую динамику. История после 1968-го еще раз доказывает, что отношения «экономическое — социальное» — если вернуться к общепринятым категориям — не сводятся к главенству первого над вторым. Напротив,’ капитализм был вынужден предложить формы ангажированности, вовлеченности в свою систему, которые были вполне совместимы с тем состоянием социума, в котором он сам существовал, и с устремлениями тех социальных акторов, которым удавалось выразить себя с наибольшей силой.

1. Годы критики

Конфликты, которыми во всем мире отмечен 1968 год, являются выражением весьма значительного повышения уровня критики, направленной на западные общества [критика здесь — всякое артикулированное недовольство капитализмом, имеющее свою интеллектуальную традицию, находящее слушателей и продолжателей в массах. Прим.публ.]. Мишенью массового недовольства являются формы капиталистической организации и, в частности, функционирование предприятий, и, как мы покажем, критика эта была не только словесной, но и сопровождалась акциями, ведущими к серьезной дезорганизации производства. Грубый показатель уровня критики, по крайней мере в сфере труда, представляют собой статистические данные по количеству забастовочных дней: в среднем 4000000 млн в течение 1971-1975 годов. Для сравнения — в 1992-м их будет меньше 0,5 млн.

Объединение критики социальной и критики художественной

Одна из важных характеристик периода до и после мая 1968-го заключается в том, что развитие критики шло тогда из четырех источников возмущения, которые мы установили во Введении. Первые два были в центре того, что можно назвать художественной критикой. а последние определяли критику социальную.

Объединение между этими двумя видами критики (совместимость которых, как мы видели, весьма проблематична) часто происходит в революционных движениях второй половины XIX века и перюй половины XX века, особенно во Франции. Но если до этого художественная критика играла роль относительно второстепенную, потому что тех, кто ее выражал, — интеллектуалов, художников, писателей, лиц творческих профессий — было сравнительно немного и они не играли практически никакой роли в сфере производства, то движение мая 1968-го делает ее средоточием недовольства. У майского кризиса во Франции двоякая природа — это бунт студентов и бунт рабочих: В самом деле, бунт студентов и молодых интеллектуалов охватил также управленцев и инженеров, недавно вышедших из университетской системы, и послужил пусковым механизмом для широкомасштабных рабочих выступлений (Schnapp, Vidal-Naquet, 1988).

Рабочие, мобилизовавшись против угроз, созданных предпринятыми в 1960-е годы реструктуризацией и модернизацией производственного аппарата, угроз, которые нависли в особенности над наемными работниками традиционных секторов (горнодобывающая промышленность, судостроительные верфи, черная металлургия), будут говорить, следуя традициям социальной критики, в терминах капиталистической эксплуатации, «борьбы против власти монополий», эгоизма «олигархов», которые « присваивает плоды прогресса» (Beneton, Touchard, 1970). Рабочий бунт можно, таким образом, интерпретировать как результат экономической политики, проводимой с приходом к власти голлистов, и как определенный

«ответ на то, что рабочие длительное время не получали доходов от экономического роста, и на неравномерное распределение его издержек, бремя которых ложится на разные категории» (Howell, 1992, р. 61).

В отчете владельцев предприятий за 1971 год по проблеме специализированных рабочих, работников среднего уровня квалификации (СР) будет признан исключительный характер ситуации во Франции относительно неравенства заработной платы, от к оторого страдают французские рабочие¹.

Количество студентов (и молодых наемных работников — недавних выпускников университетов и Высших школ) значительно увеличилось в течение предыдущего десятилетия, отмеченного университетским взрывом (число студентов, записавшихся на факультеты, выросло почти в пять раз между 1946 и 1971 годами — с 123313 до 596141²). Одновременно их положение ухудшалось, и таяли надежды получить работу, обеспечивающую независимость и требующую креативности³. Студенты будут развивать критику в терминах отчуждения, продолжающую главные темы художественной критики (уже представленные в Соединенных Штатах в движении хиппи): с одной стороны, разочарованность, неподлинность, «убогость повседневности», дегуманизация жизни в результате техницизации и технократизации, а с другой стороны, утрата независимости⁴, отсутствие креативности и разные формы притеснения в современном мире.

Свидетельством этому в сфере семейных отношений является усиление требований, цель которых — преодоление традиционных форм домашнего контроля («патриархальной организации»), то есть освобождение женщин и эмансипация молодежи. В сфере труда и производства, которая нас непосредственно здесь интересует, обличается в основном «иерархическая организация власти», патернализм, авторитаризм, негибкость графиков, требование неукоснительного выполнения заданий, тейлористское разделение между разработчиками идей и исполнителями и в целом разделение труда⁵. В противовес выдвигаются требования независимости и самоуправления, обнаруживаются стремления к беспредельному освобождению креативности человека.

Формы выражения этой критики будут часто заимствоваться из лексикона праздника, игры (Epistemon, 1968), из «освобождения слова» (de Certeau, 1968) и сюрреализма (Willener, 1970). Комментаторы интерпретируют ее как «вторжение молодости» (Е.Morin), как выражение «желания жить, выразить себя, быть свободным» (J.-M. Domenach, цит.по: Beneton; Touchard, 1970), как выражение «духовных потребностей» (Clavel, 1973), «неприятия власти» (Mendel), отрицания буржуазной семьи и, вообще, форм домашнего подчинения.

Эти темы вносили новизну в прежнюю художественную критику, она теперь заговорила на языке Маркса, Фрейда, Ницше и сюрреализма. Такого рода критика развивались главным образом в узких кругах политического и художественного авангарда 1950—1960-х годов (вспомним здесь, например, группы «Социализм или варварство» или «Ситуационистский Интернационал»⁶). Она выплескивается в студенческом бунте мая 1968-го, когда эти темы захватывают крайне широкие круги молодежи, на что нельзя было даже надеяться десятью годами ранее. Они отвечали ожиданиям и тревогам новых поколений студентов и молодых управленцев, в них они находили объяснение несовпадению между их устремлениями к интеллектуальной свободе и формами организации труда, которым они должны подчиняться, чтобы полноценно интегрироваться в социальную жизнь⁷.

Не следует, однако, резко противопоставлять студенческое недовольство и формы протеста на предприятиях. Некоторые темы критики социальной и критики художественной одновременно развивают на производстве именно технические специалисты, управленцы или инженеры высокоточных отраслей промышленности. К ним подключается «Французская демократическая конфедерация труда», которая, соперничая с «Всеобщей конфедерацией труда», которую поддерживают в основном рабочие высокой квалификации, старается мобилизовать и работников умственного труда, и, с другой стороны, рабочих средней квалификации.

В обстановке 1970-х годов оба вида критики на предприятиях находят свое выражение как требование социальной защищенности (критика социальная) и как требование независимости (критика художественная). По крайней мере, в тех своих аспектах, которые непосредственно относятся к сфере труда, критика затрагивает два вида распределения. Первый касается власти, а точнее, наделения легитимной властью выносить суждения. Кто кого имеет право судить? Исходя из каких критериев? Кто должен приказывать, а кто подчиняться? Вопрос такого распределения власти возникает в основном в отношении испытаний, когда на работе задействуется способность судить и решать, в особенности за других. Этот аспект критики проявляется в критике управления и иерархии на предприятии, а также в требовании независимости в традициях художественной критики.

Второй аспект распределения — это распределение рисков, а точнее, жизненных возможностей, прямо или косвенно связанных с эволюцией рынков. Критика имеет целью усилить защищенность лиц наемного труда, и в первую очередь тех, кто, не располагая ни сбережениями, ни наследственным имуществом, весьма уязвим в отношении модификаций производственного аппарата, изменений конъюнктуры или способов потребления. Этот вид критики распространяется, в частности, на испытания, в которых задействуется время, а точнее, род и степень связности настоящего с прошлым и с будущим: например, в тех случаях, когда занятие определенной должности ставится в зависимость от получения определенного диплома, зарплата выплачивается помесячно, исчисление пенсии или определение уровня пособия по безработице осуществляется по определенным временным схемам.

Создание стабильных межвременных связей (если у меня будет такой-то диплом, я буду иметь право на такую-то должность; если я буду занимать такую-то должность столько-то лет, я буду иметь право на такую-то пенсию) должно обеспечить человеку преемственность между существующей ситуацией и виртуальным положением в будущем. Поскольку люди в работе существенно меняются (стареют, их работоспособность снижается или, напротив, возрастает благодаря приобретенному опыту), эта операция может быть осуществлена лишь посредством стабилизации идентичности работника при помощи определенного категориального аппарата (а всякая категория по определению включает в себя, охватывает множество индивидуумов). Иными словами, человеческой личности обеспечивается определенный статус, зависящий, в свою очередь, от отнесения ее к какой-то категории.

Факт непризнания справедливости испытания приобретает разный смысл в зависимости от того, идет ли речь об испытании профпригодности или — об испытании статуса. В первом случае «это несправедливо» означает, что уровень вознаграждения, или порядок величин, не соответствует уровню профпригодности. Во втором случае «это несправедливо» означает, что к человеку относятся, не учитывая его статус (имело место нарушение, привилегия и т. д.). Впрочем, проще будет говорить о «справедливости» в первом случае и «социальной справедливости» во втором.

Тот способ, которым разрешаются, с одной стороны, испытания, касающиеся власти и распределения способности выносить легитимные решения, и, с другой стороны, испытания, касающиеся защищенности и распределения рисков рыночного происхождения, затрагивают капиталистическое испытание как таковое, то есть испытание прибыли, или выгоды. Применительно к первым усиление требований независимости, отказ повиноваться, неподчинение во всех его формах дезорганизуют производство и отражаются на производительности труда. Применительно ко вторым защищенность лиц наемного труда от рисков рыночного происхождения приводит к возрастанию уязвимости предприятий по отношению к колебаниям рыночной конъюнктуры и увеличивает стоимость труда.

Требования независимости и защищенности, происходящие изначально из разных источников, сходятся после мая 1968-го и часто имеют тех же самых носителей. С одной стороны, естественно, требования независимости могут проявляться с наибольшей силой в тех секторах, где самая высокая защищенность и максимальная потребность в работниках высокой или средней квалификации, то есть в исследовательских или образовательных учреждениях, относящихся к государственному сектору, национализированным отраслям промышленности, сектору или крупным высокотехнологичным предприятиям, где особенно активно работает «Французская демократическая конфедерация труда».

С другой стороны, те, кто не обладает каким-то статусом, часто сопровождают свои требования независимости аналогичными требованиями защищенности. Молодые дипломированные специалисты, выступающие против того, что они называют «пролетаризацией» их должностей, и требующие работы более самостоятельной, более интересной, более творческой, более ответственной, тем не менее не желают уходить из сферы наемного труда. Они хотят больше независимости, но в рамках крупных организаций, которые могут предоставить им гарантии занятости и карьеры.

Соединение этих двух видов критики — с одновременным требованием большей независимости и большей защищенности — происходит не без определенных трудностей. Действительно, в критике, которая признает, что судить за других несправедливо, которая оспаривает управление и требует большей независимости, ставится акцент на испытаниях индивидуальной эффективности или профпригодности (люди должны быть настолько независимы, насколько им позволяют это их способности); напротив, критика неравенства в распределении рыночных рисков и требующая усиления защищенности ведет к испытаниям статусного порядка. Одновременное и решительное выдвижение этих двух типов требований может очень легко привести к притязаниям на некий мир без всяких испытаний, — по крайней мере, без профессиональных испытаний в обычном смысле этого понятия, — мир, имеющий общие черты со стадией коммунизма у Маркса (известно, что он предполагал общество изобилия): в подобном мире защищенность гарантировалась бы совершенно независимым производителям, оценка которых третьим лицом никогда не была бы легитимной (как, например, это можно видеть в двойном требовании зарплаты студентам и отмены экзаменов).

Дезорганизация производства

В мае 1971 года под эгидой «Организации экономического сотрудничества и развития» в Париже проходит совещание экспертов патроната из разных стран Западной Европы, США и Японии. Докладчиком выступает профессор Р. Реванс (R.W. Revans), советник бельгийского фонда «Промышленность/университет» (OCDE, 1972). На совещании обсуждается «феномен деградации, характеризующий сегодня поведение трудящихся», «жесткость позиций» и «снижение мотиваций в промышленности» (OCDE, 1972, р. 1 1—12).

«Экономика промышленно развитых стран переживает своего рода революцию», которая «переходит все культурные границы», возникая одновременно во всех странах ОЭСР, и которая «охватывает не только трудящихся», но также «влияет на взгляды и действия управленцев» (р. 17). Эта «революция» проявляется прежде всего как «вызов начальству» (р. 18). Она присутствует — узнаем мы из этого доклада —

«даже в тех странах, где протестантская этика выразила себя с наибольшей моральной силой и наибольшим материальным успехом» (как, например, в Германии, Нидерландах, Великобритании или США, где некоторые молодые люди «часто доходят до того, что предпочитают жить в бедности или просить подаяние, чем работать на заводе»).

Кризис капитализма особенно глубок в «промышленной Франции», которая «ведет нескончаемые дебаты о необходимости создать некое общество

«без классов, без иерархии, без власти и без законодательства»,

и в Италии, где

«производственные конфликты и социальное неблагополучие постоянно дополняют друг друга» и где «даже самые незначительные технические нововведения на производстве приводят к конфликтам, несоразмерным по своей силе с причинами, их вызвавшими» (р. 20).

В этих двух странах, а также а Германии

«установившиеся принципы власти были разрушены посредством организованных и продуманных акций, доходивших до открытого физического насилия» (р. 23).

Кризис, о котором говорят эти эксперты патроната, не придуман, тревоги экспертов и крупных предпринимателей вполне обоснованны. Огромное число забастовочных дней дает лишь слабое представление об этом протестном движении, которое выражается также в ожесточении конфликтов, часто сопровождающихся насилием, а также, или особенно, повседневной гражданской войной на рабочих местах⁸. Если национальные межпрофессиональные забастовки остаются в рамках законности, то иначе дело обстоит с забастовками на предприятиях, где

«работники часто прибегают к незаконным и даже насильственным действиям»,

что свидетельствует о явном разрыве с предыдущим периодом относительного спокойствия⁹. В своем исследовании 123 конфликтов 1971 года Клод Дюран и Пьер Дюбуа заключают, что в 32% случаев имело место словесное насилие (угрозы насилия, оскорбления, высмеивание дирекции), в 25% случаев — решительные забастовочные пикеты (запрет доступа в производственные помещения работникам, желающим работать), в 20% случаев — захват помещений, в 20% случаев — применение физической силы против владельца предприятия, управленцев, бригадиров и мастеров, захват помещений или открытые столкновения с полицией. В той или иной форме в каждой второй забастовке имеет место «серьезное правонарушение». Около трети трудящихся принимают участие в незаконных действиях (Durand, Dubois, 1975, p. 221-222).

Забастовки и открытые конфликты не являются единственными показателями кризиса, проявляющегося по-разному в повседневной жизни предприятий: прогулы, текучка кадров, достигающая на многих предприятиях «такого уровня, что угрожает их нормальному функционированию». Это свидетельствует об «уклонении от работы»; «качество работы и услуг все больше и больше страдает от незаинтересованности работников», что приводит к

«проблемам со сроками поставки продукции, с затовариванием»

и вынуждает предприятия включать в свои издержки стоимость

«брака и неисправностей, вызванных снижением качества работы, разбазаривание сырья, а также и социальные издержки климата недовольства».

«Производственный процесс тормозится», «нередко имеют место случаи саботажа»; «на предприятиях устанавливается своего рода рабочая власть, которая контролирует производительность»,

наемные работники оказывают

«что-то вроде пассивного сопротивления, выражающегося в разных формах» — «сопротивление рабочих хронометрированию, оказание давления на отдельных членов бригады, чтобы те не перевыполняли нормы, скоординированное замедление темпов производства, отказ выполнять предписанные операции».

Тот же автор, который является одним из лучших аналитиков дезорганизации труда в 1970-е годы, настаивает на «кризисе власти» и «непризнании иерархий», что усиливает напряженность внутри цехов и офисов и грозит привести к остановке крупных производственных единиц», где «молодые рабочие сделали некоторые цеха неуправляемыми для мастеров», и где работники «получающие помесячную зарплату» — сотрудники различных отделов, машинистки,… — возмущаются «манерами», «придирками», «некорректностью поведения начальства» (Durand, 1978, р. 7-8 и 69-81).

Распространение этих форм сопротивления прямо или косвенно влияет на издержки производства: с одной стороны, — пишет Бенжамен Кориа, — этим можно объяснить, по крайней мере частично,

«трудность обеспечить непрерывность роста производительности труда в течение этого периода» (ср. также: Pastre, 1983);

с другой стороны, дирекция предприятий пытается вернуть власть над персоналом путем «усиления надзора со стороны управленцев и совершенствования системы контроля», что значительно увеличивает затраты на контроль, которые далеко не всегда являются эффективными.

«Сразу появляются новые категории контролеров, ревизоров, доводчиков, ремонтников и т.д. Поэтому ремонтные цеха, функционируя непосредственно при производственных единицах, контролируют все возрастающее количество продукции посредством различных тестов и ремонтных работ — еще до того, как она поступит к потребителю » (Coriat, 1979, р. 197 и 218).

Требования

Внимание социоэкономистов сферы труда привлекают тогда требования трех направлений, выразителями которых являются три разные, но тесно связанные, по мнению комментаторов, социальные группы: неприятие молодежи труда, забастовки рабочих средней квалификации и кризис самой этой социопрофессиональной категории, и, наконец, особенно среди управленцев — требование независимости, большего участия в контроле предприятия или, в самой радикальной форме, требование самоуправления.

Отказ молодежи от труда, «аллергия на труд», по выражению Жана Русле (Rousselet, 1974), составляет предмет многочисленных комментариев: молодые не хотят больше работать, прежде всего не хотят больше работать в промышленности, и многие выбирают путь «маргинализации». В 1975 году недавно созданный Центр изучения занятости (ЦИЗ) посвящает целый сборник тому, что авторы называют «маргинализмом» (Balazs, Mathey, 1975, p. 265—411)». Число молодых в возрасте до двадцати пяти лет, имеющих побочную, случайную работу, достигает, по оценке Жана Русле, порядка 600000-800000 в 1975 году. Тот факт, что они не имеют какой-то профессии и постоянной работы, не может быть объяснен, по мнению специалистов по делам молодежи, опрошенных в ходе исследования ЦИЗа, недостатком рабочих мест.

Речь идет о своего рода умышленном уходе от режима наемного труда, поисках «иного образа жизни», условий труда с более гибким графиком и ритмом, временных «комбинаций», позволяющих оставаться «как бы вне работы», быть независимым, свободным, а не терпеть власть какого-нибудь начальника. Авторы исследования ЦИЗа справедливо замечают, что «виды побочной работы», указанные опрошенными «специалистами по делам молодежи», существенно не отличаются — по своему содержанию — от мест, предлагаемых молодым на рынке труда (как, например, неквалифицированная работа в сфере обслуживания). Отличие — в непостоянном, временном характере видов деятельности, называемой «побочной», и нельзя не поражаться сходству между поведением молодежи, которое осуждалось в начале 70-х годов как «отказ от труда», и поведением молодежи, которое во второй половине 80-х годов будут хвалить как проявление сметливости и гибкости в поиске разных «подработок»¹⁰.

Начало 70-х годов отмечено продолжительными и решительными забастовками: среди самых известных конфликтов можно упомянуть протестные акции на «Родиасета» в 1967 году, «Феродо» в 1971 году, «Леклер-Фужэре» (в двух последних конфликтах руководство предприятий было насильственным образом изолировано), «Соме-Седан», «Батиньоле», «Мулинексе» в 1971 году, забастовки рабочих средней квалификации на заводах «Рено» в Мане и в Сандувиле в 1969—1972 годах, забастовки банковских служащих в 1971 — 1974 годах, на «Лип» в 1973 году, на «Радиотекник» в 1974 году. В некоторых случаях инициатива принадлежит рабочим средней¹¹, а не высокой квалификации, хотя последние с гораздо более давних пор объединены сильными профсоюзами. Тогда «на передовую социальной борьбы» выходят

«трудящиеся-эмигранты, рабочие средней квалификации автомобилестроительных предприятий, неквалифицированные работницы электронной и текстильной промышленности, женщины-служащие банков и сферы страхования, женщины-служащие службы почтовых переводов, работницы отделов сортировки, продавщицы супермаркетов» (Durand, 1978, р. 7).

Активная роль, которую в этих конфликтах играли молодые неквалифицированные рабочие, недавно ставшие городскими жителями (что имело место на западе страны), побуждает, как мы увидим, многих комментаторов — социологов сферы труда или «экспертов патроната» — видеть в забастовках среднеквалифицированных рабочих выражение скрытого неприятия условий труда и форм власти, которые доминируют на крупных конвейерных производствах или в бюрократизированных отделах.

Как показал Оливье Пастре (Pastre, 1983), 19б0-е годы и начало 70-х годов отмечены во Франции ускорением процессов рационализации труда и тейлоризации производства, что происходит одновременно с укрупнением предприятий и усилением концентрации капитала. Но в то время как в 50-е годы рационализация труда сопровождалась значительным повышением производительности, 70-е годы характеризуются обратным отношением: «продолжается движение тейлоризации» и «падает производительность»¹². Чтобы объяснить этот парадокс, О. Пастре ссылается на «кризис труда» 70-х годов, масштаб которого он пытается определить несколькими количественными показателями, а именно числом прогулов и текучкой кадров, которые по-разному, но всегда существенно растут в основных промышленно развитых странах с середины 1960-х до середины 70-х годов.

Не имея в своем распоряжении всех статистических данных, автор приводит не менее значительные показатели других проявлений кризиса труда — торможение производства, брак или даже саботаж. Это явление, касаясь отнюдь не только конвейерных рабочих — чего было бы недостаточно, чтобы расценивать его как характерный показатель, так как эти рабочие остаются в меньшинстве, несмотря на рост тейлоризации в этот период — затрагивает, как показывает это исследование, большинство категорий молодых наемных работников, в том числе «белых воротничков», офисных служащих, технических специалистов или управленцев.

«Ухудшение качества труда» связано, по мнению О. Пастре, с

«происходящим в это же время улучшением качества работников».

Как и многие комментаторы этого кризиса, особенно принадлежащие к кругам владельцев предприятий, автор видит в росте уровня образования, сопровождающего развитие тейлоризации, главную причину «отказа от труда», поскольку рост амбиций, вызванных повышением уровня образованности, противоречит развитию парцеллирования труда.

Несогласие с формами власти, преобладавшими до этого на предприятиях, что составляет один из принципов объяснения забастовок среднеквалифицированных, явно присутствует и у инженеров и технических специалистов, которые присоединяются к волне протеста начала 70-х годов. Небольшое число управленцев участвует в движении: похоже, что речь идет в основном о молодых дипломированных специалистах, остающихся близкими студенчеству, — это молодые инженеры научно-исследовательских центров или передовых предприятий высокотехнологических секторов (авиация, электроника…) (Dulong, 1971).

Однако, даже если их меньшинство, просто сам факт того, что они открыто протестуют, присоединяются к профсоюзам и выражают свою солидарность с рабочими, является очень тревожным симптомом для руководства предприятий. Разве не выражало само существование этой категории управленцев, пусть и довольно гетерогенной во многих отношениях, определенного разрыва инженерно-технических работников и административного персонала с миром рабочих? Разве не означало оно их солидарность с руководством предприятий?

У управленцев выделяются два основных требования. Прежде всего требование защищенности. Оно объясняется, особенно среди управленцев низшего звена, вошедших в эту категорию благодаря самообразованию, страхом перед безработицей и утратой статуса, что вполне могло иметь место вследствие реструктуризаций и слияний середины 1960-х годов. Особенно заметны эти опасения среди управленцев первого уровня, выдвинувшихся благодаря повышению или самообразованию, как правило, они являются членами «Всеобщей конфедерации труда» (Maurice Cornu, 1970). Среди молодых дипломированных специалистов и особенно тех, кто является членом «Французской демократической конфедерации труда», проблема защищенности выражается главным образом в тревогах о будущем, вызванных весьма злободневным в студенческой среде вопросом о «перспективах». Этот вопрос связан со страхом перед обесцениванием диплома вследствие увеличения в этот период числа дипломированных специалистов, а также с темой (близкой к теме «нового рабочего класса») пролетаризации студентов и младших управленцев.

Второе требование, выдвигаемое инженерами и управленцами, — гораздо более настоятельное, чем требование защищенности, — касается независимости. Требование это, впрочем, совсем не в новинку, причем управленцы намного опередили в этом требовании другие категории наемных работников труда. В проанализированной нами литературе по менеджменту конца 1960-х годов уже предлагались некоторые решения по введению на всех предприятиях целевого управления. Новое в требованиях 1970-х годов — это оспаривание самого принципа иерархии, что может показаться особенно тревожным, поскольку он о выдвигается теми, кто является воплощением этого принципа на предприятиях. Кроме того, требования независимости выдвигаются не только управленцами высшего уровня, но и всеми дипломированными специалистами. В самом радикальном варианте эти требования могли выливаться в призывы введения на предприятии «демократического» контроля.

Во «Французской демократической конфедерации труда» требования введения на предприятии самоуправления и демократии сыграли решающую роль в вовлечении управленцев в движение 70-х годов¹³. Оно сопровождалось, кроме того, критикой традиционных форм представительства («Наличие рабочих комиссий в цехах делает бессмысленным существование представителей персонала») и классического профсоюзного движения («Нельзя требовать демократии на предприятии, если сами профсоюзы не являются демократическими») (CFDT, 1969). Тем не менее предложения «Французской демократической конфедерации труда» по самоуправлению, совершенно неприемлемые для владельцев предприятий, приведут через несколько лет к обновлению методов менеджмента.

2. Реакция и ответы на критику

В первое время французский патронат (активные члены «Национального совета французских предпринимателей», директора и владельцы крупных предприятий) совместно с правительством Шабан-Дельмаса будут воспринимать кризис в понятиях социальной критики: напряженность будет сниматься путем переговоров на государственном уровне с профсоюзными объединениями об увеличении зарплаты или принятию мер по усилению социальной защищенности работников.

Что же касается требований, относящихся, скорее к художественной критике, как то требования большей независимости или креативности, то здесь патронат не идет ни на какие уступки. Урегулирование кризиса будет происходить на почве производственных отношений между патронатом, государством и профсоюзами, где силовые испытания уже с 1930-х годов были должным образом кодифицированы и институционализированы, то есть являлись вполне легитимными. Напротив, все те требования (самоуправления, властных отношений, уважения человеческого достоинства и т.д.), для выполнения которых не было еще строго определенных процедур, остались без внимания или были отклонены.

В дальнейшем, перед лицом того, что в глазах владельцев предприятий выглядело как полный провал этой стратегии, которая оказалась дорогостоящей и не принесла никакого результата, — недовольство усиливалось, ни профсоюзы, ни менеджмент не могли должным образом контролировать трудовую дисциплину, словом, дезорганизация производства продолжалась — в передовых кругах патроната стало формироваться новое понимание кризиса, что привело к разработке другой стратеги. Кризис интерпретируется теперь в понятиях художественной критики: как бунт против рабских условий труда и традиционных форм власти. Патронат уже не ждет, что профсоюзы добьются социального мира, он уже не ведет с ними переговоров о социальных преимуществах и льготах, наоборот, владельцы предприятий пытаются обойти профсоюзы на локальном уровне и прямо на рабочих местах.

Однако порядок ответов на оба типа критики — социальную и художественную — обусловлен не только изменением оценок и соображениями целесообразности патроната. Он вытекает также из изменения самой критики. Действительно, в конце 1960-х и в начале 1970-х годов социальная критика в своей самой классической форме рабочего движения (волна массовых вступлений во «Всеобщую конфедерацию труда» осенью 1968 года), но также в формах крайне левого экстремизма троцкистского и маоистского толка, нарастает до такой степени, что почти вытесняет художественную критику, которая, несомненно, задавала тон во время майских событий. Последняя возьмет реванш во второй половине 70-х годов, когда, по всей видимости, социальная критика полностью себя исчерпает. Действительно, этот период отмечен расцветом множества «новых общественных движений¹⁴» (феминистских, гомосексуалистских, экологических и антиядерных) и усиливающимся господством — в рядах левых сил — идей некоммунистических фракций, ратующих за самоуправление.

В 1980-е годы к этому добавляется весьма жесткая критика коммунизма, который теперь открыто интерпретируют в категориях тоталитаризма, не встречая того сопротивления, которое вызывали подобные попытки в 1950-е или 1960-е годы (Furet, 1995, р 95¹⁵). Из-за особенно сильной во Франции связи между социальной критикой и коммунистическим движением дискредитация последнего сопровождалась временным, но весьма ощутимым уходом критики из экономической сферы. Под огнем художественной критики предприятие оказывается сведенным к функции института угнетения — равно как государство, армия, школа или семья. Антибюрократическая борьба за независимость и самостоятельность на рабочем месте заставляет отойти на второй план заботы об экономическом равенстве и защищенности самых обездоленных. Как тогда говорили, «качественные» требования, затрагивая сами формы капиталистического накопления, казались более существенными, а также более революционными, чем требования «количественные».

Теперь мы более тщательно рассмотрим историю двух ответов капитализма на критику 1968-го. Меры, относящиеся к первому ответу, восходят в основном к Гренельским соглашениям в 1973 году, но следствия этих мер дают о себе знать и в последующий период. Второй ответ, результаты которого становятся очевидными где-то с 1975 года, вынашивается в некоторых предпринимательских группах с 1971-го (то есть с момента появления доклада «Национального совета французских предпринимателей» по проблеме среднеквалифицированных рабочих, в котором представлена достаточно взвешенная оценка организации и условий труда).

Первый ответ в терминах социальной критики

Первый ответ остается в рамках решений, предлагаемых вторым духом капитализма. Этот ответ представляет собой попытку усовершенствовать капиталистические механизмы защищенности, а также подпитать источники мотивации. При этом последние сводятся к вопросам оплаты, по которым владельцы предприятий легко идут на уступки, поскольку условия инфляции позволяют быстро вернуть то, что было отдано. Действительно, важно снова достичь приемлемого уровня мотивации на производстве, но не выходя при этом за рамки обычно применяемых решений и не удовлетворяя требования изменения самого труда.

Результатом дезорганизации, неприятия рутинности производства и дисциплинарных форм, действующих на предприятиях, которые основывались в основном на известном компромиссе между логикой индустриального града (жесткие графики, нормы производительности…) и логикой домашнего града (ближний контроль, соблюдение правил иерархии, уважение авторитета старших…), стало значительное увеличение числа и интенсивности, включая эмоциональную, испытаний на рабочем месте.

Однако, поскольку они восходили к конфликтам нового типа (часто, например, к личным спорам с начальником) и касались ситуаций, которые не считались до этого достаточно проблематичными, чтобы стать предметом серьезной формализации и контроля, для этих столкновений с трудом находилось какое-то приемлемое процедурное решение в переговорах на локальном уровне или, например, посредством мобилизации представителей персонала или профсоюзных отделений. Однако, в силу опасности продолжения деградации производства, которая заключалась в столь неопределенных ситуациях, что уже само по себе требовало немедленной реакции, те акторы, которые, собственно, сохраняли контроль над ситуацией, то есть представители патрональных и крупных профсоюзных объединений, пришли к соглашению переместить целый ряд локальных испытаний, которые оставались труднообъяснимыми, трудноразрешимыми, часто разворачивались на грани применения насилия, в пространство тех испытаний, которые были уже давно идентифицированы, институционализированы, юридически оформлены и признаны.

Инициатива здесь, несомненно, принадлежит профсоюзам, стремившимся получить ощутимые, весомые результаты, что было проще на почве прежних требований, называемых тогда «количественными». Как известно, локальные конфликты зачастую отличались тем, что они начинались не по инициативе профсоюзов (которым приходилось догонять протестные движения, идущие снизу), а, например, из-за дискуссий личного характера (возмущение незаслуженными, с точки зрения рабочих, придирками бригадира). Вот почему профсоюзам приходилось подстраиваться под характер того или иного конфликта и вырабатывать по ходу дела «экономические требования». Последние были важны и для самих профсоюзов, так как их можно было перевести на привычную почву статусных или категориальных решений, и для патроната, поскольку владельцы предприятий были готовы пойти на переговоры на предмет таких решений: например, по выравниванию зарплат, помесячной оплате или повышению зарплаты для низших категорий (Durand, 1979).

Такая позиция соответствовала генеральной линии Гренельских соглашений, принятых в мае 1968-го, которые, однако, как известно, не остановили краткосрочную забастовку и не были приняты снизу именно как слишком «количественные¹⁶». Как показывают Дюран и Дюбуа (Durand, Dubois, 1975), для выдвижения новых «количественных» требований профсоюзным объединениям пришлось включиться в долгую и кропотливую работу. Статистически эти требования не относились к числу главных, официальных мотивов забастовок, тем не менее конфликты, завязанные на них, вызывали сравнительно больший интерес в профсоюзной и общенациональной прессе. Важно было научиться распознавать эти «новые потребности», выдвигать эти новые требования в ходе конфликтов, тогда как зачастую они выхолащивались, сводились к требованиям по повышению зарплаты.

Это обучение происходило очень медленно, большая часть мотивов недовольства переносилась на почву экономических проблем. То, как профсоюзы на практике понимали кризис, перемещая локальные, неясные, эмоционально перегруженные испытания, вызывавшие множество обид, в пространство традиционных испытаний, отличавшихся большей степенью формализации и кодификации и относившихся в основном к требованиям повышения заработной платы, отвечало в определенной мере ожиданиям патроната, по меньшей мере наиболее просвещенной ею части, которая видела в удовлетворении экономических требований и даже в институционализации отношений с профсоюзами наименьшее зло.

Действительно, в 1968 году Франция заметно отличается от других западных стран (США, Великобритании и, особенно, Германии): расколотое, почти разобщенное профсоюзное движение наемных работников, отсутствие необходимого опыта ведения переговоров с патронатом — как на государственном уровне, так и на уровне отрасли или предприятия — в заключенных соглашениях, подписанных зачастую под давлением государства, не учитывается реальная жизнь предприятий. Естественно, что французский патронат мог полагать, что укрепление одной из самых слабых на Западе систем производственных отношений не может представлять для него никакой опасности.

Тем не менее отношение французского патроната к профсоюзам и степень его готовности к переговорам не отличаются однородностью. Традиционалистская группа владельцев предприятий по-прежнему против профсоюзного движения и, в частности, практически не согласна с присутствием профсоюзной организации на предприятии, что предусматривалось Гренельскими соглашениями; «прогрессистская» часть патроната, которая после 1969 года составляет большинство в руководящей группе «Национального совета французских предпринимателей», ратует за союз с профсоюзами и готова к переговорам (Bunel, Saglio, 1980).

Подобно инициаторам «нового общества» — Ж. Шабан-Дельмасу и, особенно, Ж. Делору — подобно социологам труда, близким к «Французской демократической конфедерации труда», эти предприниматели рассматривают формы, в которые вылился майский кризис на предприятиях, и последующие за ним политические волнения как результат недостаточной институционализации социальных отношений между патронатом и профсоюзами; кроме тою, они объясняют кризис отсутствием опыта переговоров на уровне фирмы (Dubois, 1978). В этих кругах полагают, что сильные, рационально настроенные и реально контролирующие свои низовые организации профсоюзы, которые, не устраняя социальных конфликтов, способствовали бы институционализации многоуровневых испытаний, могут стать важнейшим элементом социального мира и экономического прогресса¹⁷.

На уровне фирмы эта политика наталкивалась на враждебность большей части руководителей предприятия, а также на слабость профсоюзов. Последние с большим трудом укреплялись на местах, на предприятиях, где им оказывалось реальное противодействие (за исключением государственного сектора и крупных национализированных предприятий): профсоюзные активисты оказались под защитой закона лишь после соглашений в Гренелле. Таким образом, «новое общество» предпочло заключать договоры с фупными профсоюзными объединениями на национальном уровне, что парадоксальным образом, но в духе французской истории производственных отношений усиливало роль государства в профессиональных отношениях, тогда как Ж. Делор хотел учредить регулярные переговоры на уровне предприятия с тем, чтобы приостановить вмешательство государства в экономику и деполитизировать отношения между патронатом и профсоюзами (Howell, 1992, р. 85).

Переход предпринимателей к политике переговоров объясняется двумя убеждениями. Первое состоит в том, что профсоюзы на уровне своих национальных инстанций более ответственны, более надежны, более «серьезны», чем рядовые члены профсоюза или даже профсоюзные организации на предприятиях¹⁸. В предпринимательских кругах опасаются, что профсоюзы пойдут на поводу низов¹⁹. Значит, следует усилить национальные инстанции, заключив с ними межпрофессиональные соглашения. Второе убеждение состоит в том, что резкие проявления нового анархистского духа, многообразные формы оспаривания власти и иерархии, требования независимости и демократического контроля на предприятии и в целом тревожные симптомы «отказа от труда», особенно среди молодежи, словом, все эти очаги сопротивления можно погасить уступками по зарплатам, и прежде всего мерами, усиливающими стабильность и защищенность, то есть соглашениями, гарантирующими наемным работникам определенный статус на предприятии.

«Национальный совет французских предпринимателей» видит тогда в «постоянном диалоге с социальными партнерами», в проведении «паритетной политики» средство — как объявляет в 1971 году Франсуа Сейрак²⁰, — «объединить в одном усилии поиск путей экономического роста и развития человеческой личности».

Понятно, что это самое усилие призвано также защитить от его хулителей экономическое развитие капиталистического типа (Durand, Dubois, 1975, p. 180). Так вырабатывается некая «социальная модель», которая находит свое политическое выражение в идее «нового общества» Жака Шабан-Дельмаса и Жака Делора. Она нацелена на поддержку усилий по индустриализации (задачей является рост ВНП на 6% в год) в рамках режима свободной торговли через «усиление единства предприятия» посредством социальной политики, основывающейся на мерах категориального порядка. Эта политика предполагает повышение зарплат, сокращение неравенства зарплат, управление персоналом на основе прогнозов, постоянное профессиональное обучение, развитие коллективной оснащенности и т.д.

Эта стратегия переговоров властей и патроната зависела от экономической политики того периода (Durand, Dubois, 1975, p. 187). Она соответствовала тому, по чему можно было прийти к соглашению в политическом контексте, который еще не был отмечен «кризисом» (речь идет об экономическом кризисе 1974 года, а не правительственном кризисе 1968 года). С открытием границ вследствие вступления Франции в Общий рынок акцент был решительно поставлен на индустриализации — приоритетная цель VI Плана — и на конкурентоспособности предприятий, что было результатом введения новых технологий, концентрации усилий и реорганизаций на предприятиях. Было важно избежать социальных потрясений, которые могли бы разрушить всю систему, пойти на уступки в первую очередь в том, что содействовало этой политике (улучшение качества рабочей силы благодаря постоянному профессиональному обучению и введению помесячной оплаты, что усиливало ценностную составляющую рабочей профессии и позволяло привлекать персонал лучшего качества; внедрение механизмов участия наемных работников в прибылях предприятия с целью вовлечения их в стратегию экономического развития), но не уступать по другим пунктам (возраст выхода на пенсию в условиях нехватки рабочей силы, профсоюзное право на предприятии, угрожавшее безраздельности власти предпринимателей²¹).

Благоприятная экономическая конъюнктура (ощутимый рост производства, инфляция, близкая к инфляции коммерческих партнеров, полная занятость, сбалансированность импорта и экспорта) позволяла к тому же идти на дополнительные уступки по повышению «Межпрофессионального минимума зарплаты роста» (СМИК) покупательной способности населения. Инфляция, заметно усилившаяся после 1968 года, также содействовала переговорным процессам, так как легче было «отдать» по заработным платам то, что можно было снова положить в карман, подняв цены.

«Великая договорная политика» приводит к подписанию огромного количества национальных межпрофессиональных соглашений, что способствует принятию соответствующих законов и постановлений и содействует развитию переговорных процессов на уровне отраслей и отдельных профессий. Она значительно усиливает защищенность наемных работников и способствует введению статуса лиц наемного труда. Среди этих соглашений, затронувших от 5 до 9 миллионов наемных работников, можно упомянуть, в частности, национальное межпрофессиональное соглашение по гарантиям занятости, предписывающее создание региональных межпрофессиональных комиссий (1969), четырехнедельный оплачиваемый отпуск (1969), учреждение СМИК (1970), всеобщую декларацию по помесячной оплате (1970), соглашение по размеру пособия по уходу за ребенком (1970), национальное межпрофессиональное соглашение по праву на постоянное профессиональное обучение и повышение квалификации (заключено в 1970 году под давлением Жака Делора), дополнение по соглашению по профессиональному обучению и повышению квалификации (1971), закон о максимальной продолжительности работы (1971), соглашение по предпенсиям и гарантиям содержания управомоченным лицам в размере 70% от прежней зарплаты (1971), закон об участии эмигрантов в профессиональных выборах (1972), закон об ужесточении наказаний в случае нарушения трудового права (1972), закон о запрете на нелегальную работу (1972), национальный закон о дополнительных пенсиях (1972), соглашение по предоставлению защиты в случае судебного разбирательства (1973), соглашение по полной компенсации (90% от номинальной зарплаты) безработицы в течение года (Jobert, 1974).

Основные профсоюзные объединения участвуют в этой соглашательской политике, хотя «Всеобщая конфедерация труда» и «Французская демократическая конфедерация труда» продолжают придерживаться логики классовой борьбы и видят в этой политике лишь некий этап по преодолению капитализма, о чем свидетельствует тот факт, что они отклоняют всякий закон,

«который связывал бы улучшение положения трудящихся с процветанием капиталистической системы» (Durand, Dubois, 1975, p. 183).

Не следует недооценивать значения этих соглашений (что было характерно для большинства левацких движений 70-х годов, которые — в духе фатализма — видели в них лишь своего рода уловку капиталистического разума). Годы после мая 1968-го отмечены во Франции самым значительным социальным прогрессом со времен Освобождения. Заключенные соглашения, принятые законы и постановления могут теперь служить конвенциональной точкой опоры в оценке справедливости испытаний на производстве, от которых зависит капиталистическое накопление. Способы получения дохода могут теперь подвергаться критике не только как несправедливые, но и как незаконные. То обстоятельство, что завоеванные гарантии социальной защищенности зачастую относятся к категориальному или статусному порядку, препятствует владельцам предприятий играть на индивидуальных различиях наемных работников, чтобы сделать их конкурентами²². Если получение какого-то статуса действительно зависит от определенного испытания, категориальный характер соглашения снижает уровень неопределенности и содействует выработке стабильных квалификационных ситуации, как, например:

«всякое лицо, имеющее отношение к соглашению, считает a priori, что другие лица находятся в соответствующей ситуации, и не требует тому доказательства» (согласно формулировке Шаторейно: Chateauraynaud, 1991, р. 166-167). Негативной стороной этих изменений является то, что еще не называют «гибкостью», но, например, «текучестью рабочей силы» и что, а contrario, подвергает индивидуумов тем рискам, от которых их защищает статус.

Соглашения, заключенные в 1968-1973 годах, изменяют распределение добавленной стоимости в пользу наемных работников²³ и значительно усиливают их защищенность. Таким образом, они подтверждают и завершают первое определение кризиса капитализма, находящего выражение в требовании большей социальной справедливости, то есть преимуществ, предоставляемых не отдельным лицам в зависимости от их заслуг, а коллективам на основании их общего вклада в производство добавленной стоимости. Как удачно заметил Ж. Делор в интервью 1974 года, социальная справедливость, как понимают этот термин в этот период, явно отличается от справедливого вознаграждения за индивидуальные достижения, сама идея которого отвергается в это время вместе с концепцией меритократии²⁴.

В отличие от последней, которая разъединяет сообщество — поскольку расставляет людей по уровню их компетентности — и которая по определению нестабильна — поскольку испытание личной эффективности должно быть — чтобы обладать легитимностью — обратимым, — социальная справедливость свершается, когда преимущества достигаются коллективно и когда они гарантированы, защищены от пересмотра благодаря определенному статусу, подкрепленному текстом закона. Однако в интересующий нас период эти преимущества, эти «завоевания» были получены ценой сохранения статус-кво в вопросах власти на предприятии и независимости.

Действительно, патронат опасался не столько борьбы с профсоюзами на национальном уровне по вопросу зарплат, сколько дезорганизации производства и постепенной потери контроля на уровне цеха и предприятия. Своего рода предупреждением послужила ситуация в Италии, чуть было не вылившаяся в итальянский май. Конфликты на заводах «Фиат» в Мирафьори представлялись весьма тревожными симптомами. Именно во время этих конфликтов в 1969 году возникает «движение делегированных представителей» — с собраниями, делегатами, заводскими советами, — которое охватывает чуть ли не сотню предприятий и которому удается в начале 70-х годов установить почти полный контроль над организацией производства на «Фиате»: контроль сверхурочной работы, назначений, переводов, повышений по категориям (все это направлено против индивидуальных повышений и порождаемых ими разногласий между наемными работниками) и т.д. (Sofri,1974; Benot, 1977, p. 162-166; Santilli, 1987).

Патронат — действуя через «Национальный совет французских предпринимателей» — решительно сопротивляется любой форме перераспределения власти на предприятии. Сопротивление предпринимателей не прекращается в течение всего этого периода и проявляет себя со всей силой как в конфликте на [часовом заводе] «Лип» в 1973 году²⁵, так и два года спустя по отношению доклада Сюдро о реформе предприятия. Особенно жесткую критику вызывают предложения признать

«за каждым наемным работником право на индивидуальное и коллективное выражение» и «включить представителей наемных работников с правом решающего голоса в административные и наблюдательные советы или предприятий» (Weber, 1987, р. 226).

Сопротивление предпринимателей всему, что хотя бы отдаленно напоминает самоуправление, проявляется и по отношению к управленцам и инженерам, чьи требования независимости не отличаются тем не менее радикализмом рабочих советов. В конце 1960-х — начале 1970-х годов «Национальный совет французских предпринимателей» насчитывает — вместе с директорами крупных предприятий, чьи мнения выражаются прежде всего «Центром молодых руководителей», — значительное число владельцев малых и средних предприятий. Вот почему он реагирует на кризис власти весьма традиционным образом, усматривая в любом требовании контроля «опасное и нетерпимое вмешательство» в производство, осуждая его от имени «естественных законов экономики».

Патронат, таким образом, воспроизводит в 1968 году докризисные позиции, о чем свидетельствует, например, совместное заявление на общем собрании «Национального совета французских предпринимателей» в январе 1965 года:

«В отношении управления предприятием власть не может быть поделена; постоянный опыт показывает, что всякая другая формула приводит к утрате жизнеспособности предприятия. Только ответственный человек во главе предприятия может самым наилучшим и самым гуманным образом осуществлять властные функции и обеспечивать необходимый диалог с наемными работниками» (цит.: Willener, Gadjos, Benguigui, 1969, p. 15).

21 мая 1968 года группа управленцев захватывает помещения бюро НСФП. 22 мая «Национальный совет французских предпринимателей» публикует заявление с осуждением забастовки, где повторяются прежние аргументы. В этом заявлении выражается, в частности, сомнение по поводу «участия работников в управлении», о чем неустанно твердят левые голлисты, то есть партия, на которую в ходе кризиса сделало ставку правительство:

«Участие в предприятии может бьггь фактором эффективности только в том случае, если оно основано на усилении структур, а не на их разрушении: на уважении к иерархии, власть которой оно не должно подрывать».

«Тогда как всюду, — пишет Катрин Гаджо, —говорят о придании гибкости существующим структурам, “Национальный совет французских предпринимателей” говорит об усилении старых структур, тогда как всюду авторитет тех, в чьих руках находятся рычаги управления, оспаривается, “Национальный совет французских предпринимателей” требует усилить иерархию, принять меры для обеспечения осуществления власти, обоснованность которой заключается в “экономических условиях, в которых предприятие должно существовать” или в “естественных экономических законах”» (Willener, Gadjos, Benguigui, 1969, p. 15— 16).

На деле требование участия будет переосмыслено как участие наемных работников в прибыли и как расширение их участия в акционировании предприятия. Вместо того чтобы уступить власть на предприятии, патронат предпочтет действовать в финансовом плане и предоставит наемным работникам статус акционеров²⁶.

Второй ответ в терминах художественной критики

Первый нефтяной шок и экономический спад 1974-1975 годов ускорили пересмотр «великой договорной политики». Предприниматели принялись разрабатывать иную социальную политику и осуществили ряд преобразований. Эти изменения, основанные на второй интерпретации кризиса капитализма, преобладающей во второй половине 1970-х годов, проводились уже не по инициативе профсоюзов, а благодаря передовым группам французского патроната и, в частности, благодаря деятельноети группы «Предприятие и Прогресс», где серьезно рассматриваются советы «экспертов», консультантов, специалистов по человеческим отношениям и социологов и где понимают, что в «идеях 68-го» невозможно все отринуть.

Во второй интерпретации, которая складывалась с конца 1960-х годов, в частности в кругах социологов труда, кризис капитализма происходит не из требований более высоких зарплат и еще в меньшей степени из требования большей защищенности занятости. В кризисе находит выражение бунт против условий труда и, в частности, тейлоризма. Повышенное внимание к условиям труда, критика конвейерного производства, осознание связи мевду удовлетворением от работы и решением сложных, требующих большей независимости, задач — вот темы, которые обсувдаются с 1970-1971 годов в предпринимательских кругах. Они рассматриваются как направления, которые следует изучать, чтобы противостоять оспариванию власти и, особенно, чтобы предупредить грядущие бунты (Durand, Dubois, 1975, p. 365). Толчком для подобных размышлений послужили, по всей видимости, тогдашние забастовки среднеквалифицированных рабочих.

Однако объяснить кризис неприятием тейлоризма можно лишь в случае среднеквалифицированных рабочих. Наоборот, довольно трудно бы ло понять, почему возмущение проявляется только сейчас, невозможно объяснить через это неприятие масштабы кризиса и его распространение на гораздо более многочисленные категории наемных работников, которые не работают на конвейерном производстве. Некоторые аналитики увидели в этом бунте результат случайного пересечения двух независимых друг от друга причинных рядов: с одной стороны, речь идет о развитии рационализации труда, с другой — в тот же самый период, но по другим причинам — о весьма значительном повышении уровня образования.

Такая двойная эволюция создавала ситуацию, когда все более и более неквалифицированная работа, качество которой становилось все хуже и хуже, предлагалась все более и более квалифицированным работникам, качество которых было гораздо лучше, чем в прошлом. Из чего возникало, согласно этой интерпретации, — особенно среди молодежи — чувство фрустрации: их устремления не реализовывались, поскольку работа не позволяла им достичь результатов, которые продемонстрировали бы их способности и доказали их компетентность²⁷.

Вторая интерпретация потенциально заключала в себе изменение аналитической перспективы, которое полностью проявится только в 1980-е годы: переход от представления социальных отношений в терминах коллективов, равноценность соотношения которых относится к социальной справедливости, к представлению, сосредоточенном на индивидууме, которое также связано с требованием справедливости, но на сей последнее определяется принципом меритократии, то есть дифференциацией вознаграждения в зависимости от вклада каждого и индивидуальных результатов (Ehrenberg, 1991).

Новая интерпретация кризиса не принадлежала непосредственно акторам локального уровня — владельцам предприятий, директорам заводов, наемным работникам или профсоюзным деятелям²⁸. Смещение акцента на условия труда — это прежде всего результат размышлений специалистов сферы труда — инспекторов²⁹ или социологов труда. Только после них крупные профсоюзные объединения, пытаясь выработать «новые требования», подхватили эту тему, после чего к ним присоединились передовые круги патроната. «Национальный совет французских предпринимателей», активно используя прессу, превращ ает тему условий труда в общенациональный слоган, который подхватывают популярные политики, выражающие интересы большинства в 1973-1976 годах. Улучшение условий труда и усложнение производственных функций — вот политические лозунги конца 1973 года.

Реализация этих «новых требований» образует одну из самых насущных задач президентства В. Жискар д’Эстена³⁰. Причин и оснований для такого ответа на кризис бы ло предостаточно. Кроме экономического спада 1974-1975 годов, в результате которого сокращаются объемы товарооборота и нормы прибыли предприятий, что наглядно обнаруживает издержки политики, проводимой с 1968 года, следует упомянуть еще две группы факторов — одна из них относится к патронату, другая — к самой критике критики.

Что касается патроната, то нет никаких сомнений, что он крайне заинтересован, как мы увидим в дальнейшем, в изменении политического курса; своеобразие маршрута критики во второй половине 1970-х годов определяется тем, что она несколько отходит от реальной жизни предприятий, передислоцирует свои силы и переключает свое внимание на иные очаги социальных волнений. «Великая договорная политика», проводимая с 1968 года, оказалась относительно дорогостоящей для французского патроната. Об этом свидетельствует в рассматриваемый период перераспределение отношения «зарплаты/прибыли/добавленная стоимость» в пользу наемных работников, что было вызвано прежде всего повышениями зарплат.

Однако если в предыдущий период (1945-1965 гг.) повышения зарплат определялись наращиванием эффективности производства (согласно принципам кейнсианской политики, нацеленной в свое время на то, чтобы не повторять ошибок 1920-1930-х годов, когда значительный рост производительности не отражался на зарплатах, что и способствовало началу кризиса), то в 1970-е годы во Франции и других развитых странах наблюдается существенное снижение роста производительности. Во второй половине 70-х годов в периодических отчетах «Центра изучения доходов и издержек» констатировалось, что покупательная способность наемных работников превышает темпы развития производительности, а распределение доходов препятствует росту доходности от капитала (Jobert, Théret, 1994). Преимущества, приобретенные работниками в области защищенности, предполагали также значительные издержки, связанные с возросшей социализацией рисков и расширением поля ответственности предприятия в борьбе с последствиями нестабильности занятости.

Однако главная проблема французского патроната состояла в том, что «великая договорная политика», несмотря на ее значительную себестоимость, не дала ожидаемых результатов. Она не способствовала ни возвращению социального мира, ни, что было главным, остановила процесс дезорганизации производства. С одной стороны, крупные профсоюзные объединения, добиваясь важных соглашений с патронатом на национальном уровне, не очень стремились содействовать введению в профессиональные отношения новых контрактных форм, на которые делала ставку социальная политика «нового общества». Более того, в профсоюзах все еще мечтали об установлении социализма, хотя термин этот трактовался неодинаково, что естественно, во «Всеобщей конфедерации труда» и «Французской демократической конфедерации труда». С другой стороны, на местах то и дело вспыхивали стихийные забастовки, которые никак не контролировались профсоюзами.

Как писал тогда, основываясь на ежедневных отчетах инспекторов труда, то есть прямо по горячим следам, Ж.-М. Клерк,

«можно говорить о появлении нового типа конфликтов, характеризующихся в основном тем, что они возникают внезапно, непредсказуемы в своем развитии и, следовательно, их невозможно прогнозировать».

Этот же автор отмечает жесткость реакции владельцев на «все более и более ожесточенные акции» работников, зачастую при этом они прибегают к локауту (Clerc, 1973). Патронату нужны были какие-то иные меры, чтобы вернуть контроль над предприятиями, причем контроль этот был необходим по двум причинам: с одной стороны, потому что производство было постоянно дезорганизовано, с другой стороны, потому что издержки, связанные с этой дезорганизацией, были даже выше, чем стоимость новых социальных завоеваний.

В статье Оливье Пастре (Pastre, 1983, р. 66-69) предпринимается попытка подсчитать, на основе разнородных показателей, издержки, вызванные прогулами, опозданиями, текучкой кадров, замедлением производственного процесса, низкой производительностью, забастовками и критикой, рекламациями или перерывами на рабочем месте. Опираясь на различные источники (Плановое управление, Доклад Хейлбронера в Генеральной Финансовой инспекции, статистические данные, предоставленные «Союзом металлургической и горнодобывающей отраслей»), А. Хопвуд в своем исследовании, появившемся в 1979 году, приходит к заключению, что стоимость этих издержек вынуждает удваивать или утраивать расходы на заработную плату. Согласно другим оценкам, они представляют от 8,5% до 10,6% от товарооборота предприятия, то есть около 60 миллиардов франков, что соответствует почти 4% ВВП. К издержкам, связанным с дезорганизацией производства, следует прибавить рост затрат на контроль — конечные показатели довольно трудно рассчитать, но они, несомненно, весьма значительны.

Интерес владельцев предприятий к условиям труда проистекает, кроме того, из простого и реалистического анализа: монотонные операции, не требующие ответственности работника, не предполагающие его независимости и самостоятельности, хронометраж и научная организация труда уже не подходят для молодых и весьма образованных рабочих. Помимо уже упомянутого бунта молодых, владельцы предприятий боятся — в эти годы полной занятости — нехватки рабочей силы, поскольку молодые французы отказываются выполнять самые тяжелые и самые неблагодарные виды работы, боятся, что им придется в большей мере использовать труд иммигрантов. При этом владельцы предприятий, как и многие политики, выступают за сокращение или прекращение потоков иммигрантов³¹.

Ясное изложение этого вопроса можно найти в ноябрьском докладе «Национального совета французских предпринимателей» 1971 года «Проблема среднеквалифицированных рабочих». Автор исходит из следующего положения:

«следует ожидать, что через несколько лет мы не найдем никого для выполнения некоторых видов работы».

Конечно, есть возможность использовать женщин,

«естественная приспособляемость которых к простым и монотонным операциям» (!) выше, чем у мужчин (р. 3).

Но в случае с женщинами мы сталкиваемся с предубеждением со стороны управленцев, которые считают, что «использование женского персонала, в частности из-за невыходов на работу, является очень дорогостоящим».

«Не следует ли полагать, — задается вопросом автор доклада, — что обстоятельные экономические расчеты могут показать, что использование иностранной рабочей силы, порой совершенно неотесанной, является необыкновенно дорогостоящим, если принять во внимание трудности с адаптацией, доработку продукции, вызванную низким качеством труда, нестабильные показатели выработки» (р. 11).

Если не приходится надеяться на профсоюзы, которые не в силах контролировать и канализировать недовольство рабочих, отрицают «классовое сотрудничество» и стремятся к подписанию дорогостоящих соглашений, выход в том, чтобы постараться обойти их и устранить это посредничество. Новая социальная политика призвана, — заявляет Франсуа Сейрак в 1978 году в беседе с журналистами, освещающими вопросы экономики, —

«не накапливать новые социальные завоевания (…), а реформировать структуры, чтобы придать предприятию больше гибкости и свободы» (цит.: Weber, 1987, р. 233).

В «Национальном совете французских предпринимателей» эту новую политику называют «конкурентным управлением социальным прогрессом». Термин «конкурентный» не означает здесь ни роста конкуренции между предприятиями, ни стимулирования конкуренции между наемными работниками: речь идет о конкуренции патроната с профсоюзами; директора предприятий должны быть конкурентоспособными в отношении с профсоюзами, чтобы вернуть себе социальную инициативу. Предприятия должны «управлять социальной сферой» и отвечать на «устремления» и «требования» наемных работников. На уровне предприятий начальство и, особенно, бригадиры и мастера должны стараться понять и, по мере возможности, удовлетворять, и даже предупреждать индивидуальные требования наемных работников, а профсоюзам оставлять только коллективные требования (Weber, 1987, р. 232—237).

Это изменение социальной политики состояло в том, чтобы

«отобрать у профсоюзов контроль над рабочей силой и передать его менеджменту» (Howell, 1992, р. 116).

Усилия по созданию сильной системы производственных отношений, по образцу подобных систем у коммерческих партнеров Франции, оказались сведены на нет: французские владельцы предприятий быстро вернулись к дедовским правилам управления, основанным на независимости и безраздельной власти предпринимателя. Среди модернистски настроенной части патроната существовало даже мнение, что подобное сосредоточение на себе будет содействовать развитию креативности, поскольку каждый предприниматель волен экспериментировать на своем предприятии, тогда как опасения того, что коллективные соглашения будут обязывать тебя принимать определенные решения в определенных ситуациях, отнюдь не располагают руководителей к инновациям на производстве и в переговорах. В конце 1970-х годов та же самая руководящая группа «Национального совета французских предпринимателей», которая выступала за общенациональные переговоры, признала, что была допущена ошибка:

«Теперь стало понятно, что следовало отказаться от прежних утопий и признать, что невозможно прийти к соглашению с профсоюзами по определению конечной цели предприятия» (Yvon Chotard, цит. по: Bunel, Saglio, 1980).

Оказалось, что эта новая политика совпадает с направлением развития теоретических построений международных организаций по экономической и политической координации. Так, например, в докладе «Трехсторонней комиссии», выражающей позиции финансовых организаций и мультинациональных корпораций, стремящихся содействовать интернационализации капитала (Sklar, 1980, р. 73), одобрялось сотрудничество с

«ответственными профсоюзными лидерами», имеющими «реальную власть над членами своих организаций» (р. 7).

В новом докладе, опубликованном в 1978 году, авторы высказываются за развитие форм непосредственного участия на производстве:

«Понимание, с одной стороны, неэффективности авторитарных методов управления и, с другой стороны, пределов представительских систем привело к разработке того, что профессор Трист называет “демократией на производстве (work-linked democracy)”

Смысл этого подхода заключается в том, чтобы заменить авторитарный менеджмент

“полунезависимыми рабочими группами, несущими ответственность за организацию доверенной им работы”.

Менеджеры всех уровней являются не диктаторами, а образцовыми работниками, техническими советниками и, еще лучше, демократическими лидерами. На предприятиях можно легко ввести демократические принципы организации труда. Впрочем, этот метод часто применяется на высшем уровне управленческой иерархии. В Японии этому соответствует методу принятия решений ringi seido» (Roberts, Okamoto, Lodge, 1981, p. 231).

Такое преобразование управленческой стратегии было бы, однако, невозможно без сопутствующего изменения самих критических сил [в смысле, тех кто нападал на капитализм и защищал наёмных работников], хотя причины модификаций в двух сферах были мало связаны друг с другом. Возьмем, к примеру, «Всеобщую конфедерацию труда». Во второй половине 70-х годов это профсоюзное объединение было ослаблено из-за закрытия многих промышленных комплексов, где оно было лучше всего представлено.

Это ослабление почти не компенсировалось в новых профессиях сферы обслуживания. В результате было ослаблено давление критики по так называемым «количественным» требованиям, к которым «Всеобщая конфедерация труда» была более привязана, чем «Французская демократическая конфедерация труда». Это, в свою очередь, привело к тому, что освободилось место для обсуждения «качественных требований» — в тот самый момент, когда сами владельцы предприятий начали понимать, что в их интересах перевести социальный вопрос на проблему условий труда.

Этим изменениям не могло не способствовать сопутствующее ослабление Французской компартии: представление о масштабах этого ослабления невозможно составить даже по числу избирателей, отдавших свои голоса не коммунистам, а социалистам³². Французская компартия, столкнувшись, с одной стороны, с ленинистской критикой ультрагошистов [их рреволюционаризм ленинизму противоположен и даже враждебен, данное утверждение создано страхом гг. леволиберальных авторов], которые обвиняли ее в ревизионизме, а с другой стороны, с нарастающей волной обвинений, выдвигаемых противоположным крылом гошистов, которые вменяли ей в вину сталинистское прошлое, непрестанную поддержку КПСС³³, — начиная с разгрома Пражской весны и кончая вторжением в Афганистан, — разрывалась к тому же внутренними противоречиями: речь идет о конфликтах между «ортодоксами» и «реформаторами» (кого тогда называли «еврокоммунистами»).

По существу, французские коммунисты оказались между двумя взаимоисключающими позициями. С одной стороны, ФКП отказалась от идеи «диктатуры пролетариата» в пользу «единения народа Франции»; с другой стороны, пытаясь сохранить свою революционность, она продолжала свои нападки на социалистическую партию. Между тем коммунисты объединились с социалистами еще в 1972 году, когда была подписана «Общая программа», при этом Французская компартия видела в «союзе» с социалистами средство совместной

«борьбы, которая будет полезна ФКП в политике завоевания власти» (Courtois, Lazar,1995, p. 353).

Годы «Общей программы» (1972-1977) были вполне удачными для французских коммунистов: им была выгодна волна протестных движений, спровоцированная гошистами, поскольку сами они представляли себя куда более серьезной и куда более умеренной партией, чем всякие «безответственные мелкие группировки» (что к тому же позволило ФКП компенсировать провалы и двусмысленность своей стратегии в мае 1968-го³⁴). В результате к ФКП потянулись новые люди, и она сохранила большую часть своего электората. Однако непоследовательность политической линии и несовместимость занимаемых по отдельным вопросам позиций дезориентировали многих активистов. Они уже не были столь безропотны, как коммунисты прошлого; кроме того, они прислушивались к критике тоталитарных институтов; словом, эти активисты все больще и больше дистанцировались от официальных коммунистических ценностей и от самой партии, остававшейся до конца сталинистской [идейно крепкий речекряк, естественный для «новых левых» авторов, и не отражающей ничего, кроме неготовности коммунистов, опирающихся на славное прошлое и поддерживающую их сверхдержаву, к столь же позорному самобичеванию, которое было естественно для «новых» и «неавторитарных» левых, не имевших за собой ничего, кроме ррреволюционной риторики. Потом они предали и её тоже].

Разрыв союза левых партий произошел по инициативе ФКП в 1977 году. Социалисты объясняли его ужесточением позиций коммунистов (что происходило под влиянием Москвы, которая одобряла политику В. Жискар Д’Эстена и не желала победы левых сил). ФКП объясняла разрыв креном Социалистической партии вправо, что само собой должно было разорвать союз, но социалисты не несли бы за это ответственности. В результате левые потерпели поражение на выборах в законодательные органы власти в 1978 году: ответственность за него была возложена на ФКП, что ускорило ее развал.

Уже в 1980 году ФКП переживает внутренний распад³⁵. Профсоюзы, которые присоединились к союзу левых сил, были этим глубоко потрясены. Единство действий «Всеобщей конфедерации труда» и «Французской демократической конфедерации труда» прерывается в 1979 году, поскольку ВКТ шумно поддерживает советское вторжение в Афганистан. ФДКТ выбирает тогда стратегию переориентации по направлению к центристским позициям, покидает поле политических баталий и начинает заниматься исключительно профсоюзными требованиями. Склоки между левыми и усиление идей самоуправления на фоне самоликвидации коммунистической партии — все это закрепляет переход критики к проблемам условий труда.

В это самое время возникает протестное движение нового типа, которое отличается прежде всего отрицанием тоталитаризма во всех его формах. Поскольку оно восприимчиво в первую очередь к художественной критике капитализма, к ее требованиям либерализации, освобождения (в частности, сексуального), к ее устремленности к «подлинной» жизни (феминистские, гомосексуалистские, антиядерные и экологические движения), это движение вступает в союз с новыми доминирующими силами левых. Таким образом, преобразованиям, над которыми работали тогда на предприятиях и которые вылились в разработку «прямых» форм выражения и представительства наемных работников на предприятии (кружки качества, группы выражения позиций работников и тд.), содействовали и критика иерархии, особенно со стороны ФДКТ, и исследования социологов, занимающихся проблемами развития самоуправления³⁶, и, наконец, гошистские опыты прямого представительства, направленные одновременно и против владельцев предприятий, и против традиционалистских профсоюзов.

Новая политика утверждается в сфере условий труда. Внимание к улучшению условий труда, к «усложнению производственных функций» или к гибкости графиков содействовало тому, что ее принимает часть наемных работников, поскольку им предлагались персонифицированные преимущества, которых невозможно добиться путем коллективных действий. С другой стороны, индивидуализация условий труда и заработной платы означала, что инициатива вновь у владельцев предприятий³⁷.

Однако основное нововведение заключалось в том, что наконец-то признавалась легитимность требования независимости. Более того, независимость декларировалась главной ценностью нового индустриального порядка. Это касалось не только тех, кто этой независимости требовал — инженеров и дипломированных управленцев крупных предприятий, но также и тех, кто ее особенно не требовал, по крайней мере открыто, то есть собственно рабочих, которые, как известно, были в авангарде социальных баталий последних десяти лет. Таким образом, меры, направленные на усиление защищенности наемных работников, подменяются мерами, направленными на усиление иерархического контроля и повышение внимания к индивидуальному «потенциалу» каждого работника. В результате резкого поворота в политике независимость была получена, так сказать, в обмен на защищенность.

Борьба с профсоюзами, завоевание большей независимости и политика индивидуализации преимуществ проводились одними и теми же средствами — путем изменений в организации труда и в самих производственных процессах. Эти изменения затрагивают саму структуру предприятий и приводят, в частности, к раздроблению организационных единиц (предприятий, учреждений, отделов, ведомств) и некоторых человеческих категорий (общественных классов, профессиональных групп, коллег по профессии), то есть всех коллективов, на которые некогда опирались критические инстанции, в частности профсоюзы. Как в интерпретации Эдгара Фора, изучавшего требования независимости в студенческой среде, независимость понимается здесь и в смысле независимости человеческой личности (менее жесткий иерархический контроль в работе), и в смысле независимости организаций (отделы рассматриваются как независимые производственные единицы и самостоятельные центры прибыли, развитие субподряда)³⁸. Мир работы складывается теперь из индивидуальных инстанций, подключенных к сети.

Возвращение предприятий под контроль, то есть главная цель владельцев предприятий, было обеспечено не усилением иерархической власти, не укреплением иерархической вертикали, не увеличением числа учетных инструментов или бюрократических директив, а благодаря отказу от прежних способов контроля и эндогенизации требований независимости и ответственности, которые прежде считались опасными. Это изменение можно схематически выразить следующим образом: контроль был заменен на самоконтроль, в результате были экстернализированы весьма высокие затраты на прямой контроль, то есть все бремя его организации было возложено на наемных работников. Способность проявлять независимость и ответственность была положена в основу одного из новых типов испытания; последнее предоставляло возможность расстаться и с недовольными работниками, и с мелкими склочными начальниками, поскольку в результате установления нового способа контроля, основанного главным образом на самоконтроле, они стали просто ненужными. Кроме того, определенные изменения в организации и классификации трудовых операций должны были сделать работу достаточно привлекательной, с тем чтобы молодые образованные французы могли к ней быстро адаптироваться.

Перечень проведенных изменений можно найти в серии документов, которые свидетельствуют о серьезной аналитической работе «экспертов по предпринимательской деятельности» и о множестве экспериментов, проводившихся на предприятиях. Первым широкомасштабным проявлением духа 1968 года в мире патроната стала 4-я общенациональная конференция по вопросам предприятий, состоявшаяся в октябре 1977 года. В ходе заседаний участниками были представлены в виде каталога несколько сотен «инноваций», введенных на средних и крупных предприятиях в течение прошедшего десятилетия. В предисловии, предпосланном каталогу, Франсуа Сейрак намечает основные линии либеральной интерпретации (пути для которой были открыты еще в 1970 году Мишелем Крозье³⁹) гошистской критики, направленной как на негибкость планирования, характерного для промышленного порядка, так и на иерархические формы домашнего града: «в реальности предприятие является разнообразной, подвижной, дифференцированной единицей, (…) по своей природе оно противится негибким и абстрактным формам организации, предустановленным схемам»; является наиболее подходящим местом для «социальных инноваций, творческого воображения, свободной инициативы».

Два объемистых тома разделены на шесть глав (коммуникация на предприятии, профессиональная подготовка, улучшение условий труда, организация рабочего времени, роль руководства, оценка социального управления). Так, например, в главе об улучшении условий труда можно ознакомиться с опытом, предпринятым на одном из металлургических предприятий Руана в 1974 году: речь идет об

«отказе от конвейерного производства при сборке электронных терминалов» с тем, чтобы «каждый работник получил большую независимость» (р. 327).

Здесь же можно ознакомиться с опытом внедрения в 1973 году «монтажных модулей» на заводах «Пежо», сопровождавшимся изменением иерархических структур, что привело к

«сокращению числа управленческих уровней и усилило независимость цеха» (р. 329). Говорится также об одном предприятии по изготовлению промышленных вентиляторов, где дирекция, прибегнув к созданию «рабочих групп» под руководством внешнего коисультанта, сумела

«вернуть работникам цеха, отличавшегося неудовлетворительными техническими условиями и нестабильностью в социальном плане, вкус к техническому прогрессу, что, в свою очередь, значительно улучшило социальный климат».

Особенно ценной является глава, посвященная организации рабочего времени. Это свидетельствует о безусловно стратегическом характере рабочих графиков, могут содействовать и привлечению работников (вопреки сдержанности в этом отношении профсоюзов), и открытию путей для большей гибкости. В этой главе мы находим описания многочисленных экспериментов с рабочим временем: скользящий график, неполный рабочий день, «гибкая неделя», распределение времени отпуска на ряд месяцев, «организация завершения карьеры» и т. п.

Предприятие по электронике, где занято около 650 человек, представляет эксперимент «свободного графика и автономных бригад»; фармацевтическая лаборатория — эксперимент с гибкими графиками, введенными в 1973 году; руководство отдела кадров крупного супермаркета делится опытом перехода на неполный рабочий день; страховая компания — созданием систем «предпенсий и отпусков по завершении карьеры» (CNPF, 1977).

В «Докладе “Национального совета французских предпринимателей” 1971 года о среднеквалифицированных рабочих» уже предлагались существенные изменения в организации собственно работы, но в нем не было столько примеров удачных экспериментов, как в 1977 году, поэтому здесь звучал призыв к «эмпирическому, экспериментальному подходу, то есть к оценке результатов, критическому обсуждению экспериментов, к возвращению к опытам прошлого, если это необходимо» (р. 25). В докладе сначала подчеркивается необходимость сделать графики более гибкими:

«Продолжительность работы должна сохранять возможность гибкости: это практически единственный способ приспособить производство к рынку».

Следует двигаться в сторону

«гибких графиков работы, допускающих определенные различия для части персонала (…). Помимо того что системы гибких графиков могут облегчить наем на работу, они обладают существенным преимуществом: тот, кто работает по гибкому графику, приобретает определенное чувство свободы, независимости, соответствующее самым глубинным потребностям» человеческой личности. Кроме того, автор предсказывает развитие системы неполного рабочего дня, особенно в отношении матерей семейств (р. 14).

Затем он призывает руководителей предприятий обеспечить условия безопасности:

«В течение последних десятилетий внимание общественности привлекали проблем ы безопасности (дорожное движение) и загрязнения окружающей среды. То, как эти проблемы будут решаться на производстве, будет все больше и больше вызывать озабоченность лиц, занятых в промышленности. Следовательно, руководители предприятий все чаще и чаще будут сталкиваться с требованиями улучшить условия труда, безопасности и гигиены. На деле, — добавляет автор доклада, — решение этих задач настолько совпадает с понятием налаженного производства, что иногда задаешься вопросом, почему им раньше не придавалось такого значения» (р. 16).

Наконец, главное нововведение касается реструктуризации рабочих мест. Следует

«создать ситуацию, когда трудящийся оказывается внутренне мотивирован работой, которую он выполняет»;

для этого следует

«представить рабочему всю систему операций, добавив к ней элементы ответственности и участия. Так будет, когда к специфическим исполнительским функциям добавятся операции наладки, контроля, технического обслуживания оборудования и даже улучшения методов работы». Эта реструктуризация требует «новой концепции роли руководства», бригадиры и мастера должны быть «не столько начальниками, сколько советниками при независимых группах, участвующих в производстве какой-то части конечного продукта».

Главное сопротивление распространению этого нововведения будет идти — предсказывает докладчик — от самого руководства, поведение которого потребуется изменить «методом работы в группе» (р. 20). Действительно, «изменение методов руководства — это необходимое условие для изменения представления о промышленности» (р. 22). Управленцы могут «поставить задачу и потребовать у персонала решений». Последняя фаза, по большей части еще чисто теоретическая, заключается в том, что сами работники определяют задачи, обсуждают возможные решения и приходят затем к совместным решениям» (р. 24). Чтобы достичь таких результатов, лучше всего, «может быть, создать совершенно новую атмосферу, основанную на новых нормах». Наилучший способ —

«построить новый завод с новым персоналом и новым руководящим составом, настроенным применить на практике в этой девственной среде новые системы управления. Когда такой завод будет построен, все усилия будут направлены на создание более эффективных бригад трудящихся» (р. 21).

Наконец, сходные предложения можно найти в уже цитировавшемся «Докладе “экспертов патроната” “Организации экономического сотрудничества и развития”» (1972), где еще настойчивее упоминается кризис власти и необходимость развивать ответственность, независимость, креативность, чтобы кризису этому противостоять. «Критерием оценки ли чн ого успеха, — читаем мы в этом докладе, — является все менее и менее техническая компетенция, все более сильный упор делается на постоянной готовности приобретать новые квалификации и выполнять новые операции: таким образом, социальная зрелость будет выражать себя в творческом воображении, а не во владении, как прежде, вековечным ремеслом» (р. 23).

«Большая часть идей, вызвавших эти дискуссии, — добавляет докладчик, — предполагала более активную роль трудящихся на всех уровнях — будь то уровень цеха или уровень низшего руководящего состава — в разработке, организации и контроле собственной работы» (р. 25).

Следует пример одного японского предприятия, которое бы ло вынуждено бороться не с «анархией», а «с ее противоположностью — гиперорганизованностью и негибкостью структур». Чтобы «добиться от каждого должной заинтересованности в выполнении своей производственной задачи», предприятие организовало «небольшие рабочие группы, пользующиеся значительной независимостью и, кроме того, организованные таким образом, чтобы предоставить каждому участнику группы возможность совершенствовать личную и социальную квалификацию в повседневной работе» (р. 32). Именно эти теоретические размышления над условиями труда стали основой для разработок и опробования большей части механизмов, повсеместное распространение которых во второй половине 80-х годов будет сопровождаться, как мы увидим в следующих главах, возрастанием значения гибкости на производстве и усилением роли профсоюзов.

Эта стратегия (в данном случае это не совсем подходящее слово⁴⁰) осуществлялась без заранее разработанного общего плана и без фронтального и полного пересмотра основных «социальных завоеваний» предыдущего периода, что могло бы вызвать резкое противодействие. Разрегулирование социальной и экономической ситуации 80-х годов и снижение уровня защищенности наемных работников (росло число трудящихся, находящихся под угрозой потери работы) не были результатом грубой «дерегламентации» (Gaudu, 1996). Так произошло бы, если бы большая часть мер, принятых в начале 70-х годов, были просто отменены.

Возвращение контроля над предприятиями было достигнуто — благодаря множеству частичных или локальных мер — «инноваций» на языке консультантов, — к координированию которых приходили методом проб и ошибок. В общем, ставка делалась на ряд смещений морфологического (делокализация, развитие субподряда), организационного (система «точно-в-срок», многопрофильность или сокращение иерархических вертикалей) или юридического порядка (например, привлечение наемных управленцев, более уступчивых в вопросе зарплаты; возросшее значение коммерческого права по сравнению с трудовым правом). В ходе этих изменений совершается переход от «социальной справедливости» к «справедливости» как таковой. Эти многообразные сдвиги изменили природу самих задач, а также пространств испытаний, требовали изменений характеристик индивидуумов, которые в них участвовали, а также в конечном счете форм отбора. Иначе говоря, изменялось все общество целиком и полностью — без какого бы то ни было государственного переворота, без революции, без шума, без принятия каких бы то ни было широкомасштабных мер в сфере законодательства и почти без дебатов, по крайней мере, если оглянуться назад, без дебатов соразмерных имевшим место переменам⁴¹.

Многочисленные преобразования, начатые в 70-е годы, будут в течение следующего десятилетия скоординированы, сближены друг с другом и определены одним-единственным словом: гибкость. Гибкость, то есть прежде всего возможность для предприятий незамедлительно приспособить свой производственный аппарат, в частности, уровень занятости к изменениям спроса, будет также ассоциироваться с движением к большей независимости на производстве, что равнозначно более быстрой адаптации на местах к локальным условиям, без распоряжений неэффективной бюрократии. Термин принимается и менеджментом, и патронатом, и некоторыми социоэкономистами сферы труда из бывших гошистов (например, Б. Кориа). Последние, отходя от критических позиций, на которых они некогда довольно твердо стояли, стали вдруг полагать, что необходимость «гибкости, отличающейся определенной динамикой» — в виде «новой формы общей, тотальной оценки» — является чем-то само собой разумеющимся (Chateauraynaud, 1991, р. 149— 152).

Понятие гибкости вписывается тогда — на десяток лет, то есть до развертывания широкомасштабного критического движения в конце 1995 года, — в крепнущее со временем представление, согласно которому изменения, произошедшие за последние двадцать лет, отличаются совершенно безличным и фатальным характером, что, в общем, соответствовало органицистскому или дарвинистскому взгляду на историю. В этом представлении, или «рассказе», все выглядит так, будто этот исторический процесс не имел никакого субъекта действия, не был движим ничьим желанием, будто он был результатом некоего коллективного рефлекса адаптации к определенной ситуации, причины которой — сугубо внешние — были навязаны акторами или, точнее, «структурами», которы е обречены либо измениться, либо исчезнуть. Нефтяные потрясения, глобализация, открытие рынков, усиление могущества новых промышленно развитых стран, новые технологии, изменение практик потребления, диверсификация спроса, быстро ускоряющийся жизненный цикл товаров привели — согласно этим представлениям — к быстрому и неуклонному преумножению всякого рода неопределенностей, недостоверностей, обрекающих на неотвратимый распад тяжелые и негибкие промышленные системы, унаследованные нами из эры тейлоризма — с ее концентрацией рабочих, с ее дымящими и загрязняющими атмосферу заводскими трубами, ее профсоюзами и ее Государством-провидением.

С этого момента из общих обзоров эволюции общества исчезает то, что казалось очевидным многим аналитикам во второй половине 70-х годов: то, каким образом изменения в организации труда и положении наемных работников позволили владельцам предприятий вернуть предприятия под свою власть, в какой-то степени утраченную в начале периода, и повысить уровень контроля над производством, не увеличивая в той же пропорции расходы на управленческий контроль⁴². Как это ни парадоксально, но консенсусу по поводу гибкости благоприятствовали приход к власти социалистов и появление в государственном аппарате новых экспертов по экономике. Последние, с одной стороны, нашли определенный компромисс между требованием гибкости и требованиями, идущими от левых и крайних левых, а с другой стороны, сумели укрепить легитимность требований патроната, обеспечивая ему поддержку со стороны самых передовых направлений экономической науки.

Итак, мы завершим рассмотрение ответов капитализма на критику 1968 года кратким обзором 80-х годов, которые были периодом широкого распространения «второго ответа», отчасти благодаря тем представителям художественной критики, что были пропитаны духом 68-го и видели в происходящей на их глазах эволюции несомненный прогресс по сравнению с миром угнетения 1960-х годов.

Поколение 19б8-го у власти: социалисты и гибкость

Нет никакого сомнения, что после прихода к власти социалистов (избранию которых способствовала программа, уделяющая значительное место защите трудового законодательства) значение гибкости на производстве быстро возрастает и соответственно становится более шатким положение рабочей силы. Это происходит, в частности, в связи с отказом от индексации зарплат в соответствии с ценами, в особенности, минимальной зарплаты, и с возможностью «доплат» в конце года, что зависит от переговоров по инициативе предприятия и от «реального состояния предприятия». Разрушение коллективов будет продолжаться особенно быстрыми темпами при правительстве Фабиуса после поворота 1983 года.

Как это ни парадоксально, но эти процессы опираются на законодательные меры, осуществленные во время первого правительства социалистов министром труда Жаном Ору с прямо противоположным намерением — «воссоединить трудовые коллективы». Другой пример: инструкции 1982 года, направленные на ограничение нетиповых трудовых договоров и определяющие случаи, когда они допустимы, привели к официальному признанию таких договоров. Более того, важные законы Ору 1982—1983 годов (тогда была переписана треть трудового кодекса), направленные на усиление роли профсоюзов путем обеспечения им официального признания на производстве, привели к неожиданному результату, безусловно не соответствовавшему замыслу их инициаторов: в первое время последствий принятия этих законов не заметили даже владельцы предприятий, которые восприняли их весьма враждебно.

На деле законы Оаро усиливали нестабильность и индивидуализацию условий труда, смещая переговоры на уровень предприятия. Предоставляя комитету предприятия консультативные полномочия и делая обязательным проведение ежегодных переговоров на уровне фирмы, эти законы привели к подрыву существовавшей до этого централизованной системы производственных отношений. Между 1982 и 1986 годами число соглашений, заключенных на уровне отрасли, уменьшается наполовину, тогда как число соглашений, заключенных на уровне предприятия, выросло более чем в два раза (Howell, 1992). Профсоюзы же, относительно сильные в национальных переговорных инстанциях, часто были очень слабы на локальном уровне. Эта тенденция лишь нарастала, если идти от государственного или национализированного сектора к крупным предприятиям и, особенно, к малым и средним предприятиям.

Правые, вернувшись к власти в 1986 году, продолжили начинания социалистов в деле дерегулирования производства. Например, новый министр Труда Филипп Сеген выступает с инициативами по предоставлению послаблений в вопросе организации рабочего времени и по отмене положения о санкции администрации на увольнение. Действительно, эффективность этого положения была скорее символической, чем реальной, ввиду весьма ограниченных оснований, которые могли воспрепятствовать увольнениям⁴³. Мы рассмотрим эти вопросы в двух следующих главах.

Эта поддержка, которую правительство левых оказало, парадоксальным образом, тем линиям социального развития, что были нацелены на ограничение защищенности наемных работников и влияния профсоюзов (традиционных союзников левых партий), объясняется, конечно, в первую очередь экономическими и социальными условиями во Франции в 80-е годы. Признавая недостаточность социальных мер по борьбе с безработицей в условиях постоянного роста числа ищущих работу, сознавая неспособность государства самому создавать рабочие места, что увеличило бы бюджетный дефицит, политики мало-помалу приходят к мысли, что только предприятия могут решить проблему занятости. Достаточно логично, что, не имея возможности напрямую обязать предприятия заниматься этими вопросами, правительство стало прислушиваться к требованиям патроната, заявлявшего, что только большая гибкость позволит им увеличить количество рабочих мест⁴⁴. В то же время проблемы занятости существенно ограничивали переговорные возможности профсоюзов, у которых не было уверенности в том, что они в состоянии мобилизовать работников. Таким образом, переворот соотношения сил «патронат/профсоюзы» вписывался в экономическую ситуацию.

Но в этом анализе не учитывается роль новых элит, поддерживающих художественную критику, которые не доверяли прежней социальной критике, слишком связанной во Франции с коммунизмом. Остается фактом, что политика гибкости проводилась не только за неимением лучшего, но также нашла многочисленных приверженцев непосредственно в рядах левых, находившихся у власти. В 1981 — 1983 годах на официальные посты в государственном аппарате и местной администрации пришли активисты из радов левых и крайних левых партий, профсоюзные деятели-самоучки, а также целая когорта выпускников университетов и Высших школ — статистики, социологи, экономисты. Они получили должности в министерских кабинетах, в научно-исследовательских отделах при Министерстве труда, в различных экспертных комиссиях, в плановом управлении, в мэриях крупных городов, в научных лабораториях, связанных почти постоянными договорами с региональными властями…

Значительная часть этих новых экспертов по социоэкономике труда содействовала в 1978 году смене курса «Французской демократической конфедерации труда». В результате это профсоюзное объединение перешло от наступательной политики (максимально используя существующие законы и право для расширения области требований), характерной для 70-х годов, к политике переговоров, главная цель которой — договорное соглашение, реалистический компромисс Изменение позиции «Французской демократической конфедерации труда» коснулось также организации графиков работы, которые могли стать предметом локальных переговоров при условии сокращения рабочего времени⁴⁵.

Будучи теперь при «делах», приблизившись к политической власти, левые эксперты быстро обогатили свою политическую культуру, согласившись с требованиями патроната и, особенно, с императивами гибкости. Помимо изменения поведения, нередко сопровождающего переход от критической позиции к занятию ответственного поста, что часто описывается акторами как испытание реальностью, следует, несомненно, учесть — чтобы понять это превращение, — как можно было истолковать темы и позиции, восходящие к критике левого толка, в таком смысле, чтобы они стали соответствовать новым требованиям менеджмента. Это касается в особенности гошистской темы самоуправления.

Будучи с 1950-х годов центральной темой всех ультралевых групп и фракций, оппозиционно настроенных как в отношении коммунизма и этатизма (например, троцкисты с Югославией в качестве модели), так и в отношении антигуманного тейлоризма, эта тема самоуправления была подхвачена новыми левыми, «Французской демократической конфедерацией труда» и «Объединенной социалистической партией». Таким образом, в начале 1980-х годов появилась возможность перенести ожидания, связанные с самоуправлением, на концепцию гибкости, на децентрализацию производственных отношений, на новые формы менеджмента. При этом в западном мировосприятии Япония уступает Китаю: он воспринимается теперь как модель восточного гуманизма [как сказал бы Владимир Ильич: хи-хи! ха-ха!], на которую можно было бы ориентироваться, чтобы смягчить бесчеловечность западных индустриальных обществ⁴⁶.

Однако этот перенос левацких представлений на менеджмент не ограничивался научно-исследовательскими центрами, связанными с определением государственной социальной политики. Он также затронул предприятия. Бывало, что новые консультанты, внедрявшие во второй половине 80-х годов механизмы выражения общественного мнения, в свое время, то есть в студенческие годы, были активными участниками тех волнений в обществе, что последовали за маем 1968-го. Становясь профессионалами — порой весьма сложными путями, — они вкладывали в работу на предприятии свои специфические компетенции, приобретенные не столько на студенческой скамье, сколько через собственный жизненный опыт. Ценность этих профессионалов основывылась на личностных качествах, на самых индивидуальных сторонах жизненного опыта, более того, на самом интимном в этом опыте, если взять тех, для кого духовная составляющая жизни преобладала над политикой (Virno, 1991)⁴⁷. Они стали экспертами в критике власти по Фуко, в разоблачении узурпаторства профсоюзов, в критическом отрицании авторитаризма во всех его формах, а особенно авторитаризма мелких боссов; с другой стороны, они со знанием дела говорили о раскрытии необыкновенного потенциала каждой человеческой личности, стоит только проявить к ней уважение и предоставить возможность выразить себя, о ценности прямых человеческих отношений, живого обмена мнениями, а главное — о необходимости занять прозелитскую позицию открытости, оптимизма и доверия в отношении всех непредсказуемых возможностей существования, всегда остающихся в принципе благотворными [классический случай дороги в ад, выстланной благими намерениями, в данном случае чаянием «свободы», «демократии» и «прав личности»].

Наконец, нельзя обойти вниманием еще одну группу экспертов, которая не имела ничего общего с ветеранами 1968-го. Это они заняли доминирующие позиции в администрации и стали вращаться в близких к политической власти кругах. Это они содействовали социалистическому повороту 1983—1984 годов и принятию политики конкурентной дефляции. Как замечают Б. Жобэр и Б. Тере (Jobert, Theret, 1994), вторая половина 70-х годов была ознаменована приходом новой политико-административной элиты — выпускников Национальной школы администрации, Высшей политехнической школы, Национальной школы статистики и экономического администрирования: она была готова сменить «сообщество плановиков», которое, образовавшись Клода Грюзона, главенствовало в 50—60-е годы в Плановом управлении, «Национальном институте статистических и экономических исследований» и особенно в Управлении прогнозирования. Легитимность экспертиз этой группы, сформированной из экономистов высокого уровня, подкреплялась ее авторитетом, признанным в международной сфере эконометрии и микроэкономики, где доминировали представители англосаксонских университетов.

С середины 80-х годов — отмеченной закатом Планового управления, преобразованного в научно-исследовательский отдел с неопределенными задачами, — эти экономисты отдают все свои силы Управлению прогнозирования, коренным образом изменяют систему обучения в Национальной школе статистики и экономического администрирования и приобретают решающее влияние над Бюджетным отделом при Министерстве финансов. Можно сказать, что они сосредоточивают в своих руках большую часть государственных центров экономической экспертизы (за показательным исключением Центра изучения доходов и издержек). Принимая во внимание то обстоятельство, что во Франции почти нет независимых от государства центров экспертизы (связанных, например, с профсоюзами, как в Германии), можно утверждать, что эта группа монополизирует сферу экономической информации и экономического прогнозирования.

Об этих переменах свидетельствует, в частности, то, что в «Национальном институте статистических и экономических исследований» отделы, занимающиеся статистическими исследованиями, утрачивают былое влияние и престиж, отходят на второй план, тогда на главные позиции выходят эконометрия и теоретическая микроэкономика. Отказ от кейнсианской политики первого кабинета Моруа (отмеченной влиянием плановиков 1960-х годов), связанный со взлетом процентных ставок в США, утечкой капиталов и резким ростом дефицита платежного баланса в 1982 году, дает этой группе возможность представить иную концепцию экономической деятельности государства. В то время как плановики полагали, что функции государства заключаются в перераспределении ВНП и в его роли арбитра-посредника между различными социальными группами, новые экономические элиты выступают за «максимальное сокращение вмешательства государства в экономику» и «резкую смену направленности его деятельности с тем, чтобы она была совместимой с рынком» (Jobert, Theret, 1994, p. 45).

Заключение. Роль критики в обновлении капитализма

Годы, последовавшие за событиями мая 1968-го, свидетельствуют о реальном, но иногда парадоксальном воздействии критики на капитализм. Первый ответ владельцев предприятий на кризис управляемости был, можно сказать, традиционным. Он состоял в предоставлении преимуществ по зарплатам и защищенности, согласии на ведение переговоров с профсоюзами и использование формулировки «производственные отношения», чтобы смягчить — что означало также признать ее реальность — классовую борьбу. Осуществляя это, патронат просто использовал правила игры, установленные вследствие крупных забастовок 1936 года: выход из кризиса через переговоры с профсоюзами под давлением государства. Сосредоточенная главным образом на вопросе экономических неравенств и защищенности тех, у кого, чтобы выжить в этом мире, нет ничего, кроме собственной рабочей силы, эта первая реакция действительно предстает ответом на социальную критику и попыткой ее остановить путем удовлетворения требовании.

Следует признать, что социальные завоевания тех лет были совершенно реальными, а критика, следовательно, эффективной. Вместе с тем вполне очевидно, что сверхиздержки, вызванные этими социальными завоеваниями, в сочетании с осложнившейся экономической ситуацией потребовали от патроната поиска новых решений, тем более что уровень критики, с которым они столкнулись, вовсе не снижался, несмотря на сделанные уступки. Тогда мало-помалу был введен ряд новаций в организацию труда.

Они были призваны и удовлетворить ряд других требований, и обойти профсоюзы, которым явно не удавалось направить эти требования в нужное русло и которые часто не справлялись со своими задачами. Новые формы преобразований, которые предстают результатом микроэволюций, микросдвигов, привели к тому, что целый ряд положений трудового права практически перестали действовать, хотя их никто не отменял. Этой эволюции широко содействовала значительная часть политических активистов того времени, особенно восприимчивых к темам художественной критики, то есть к повседневному притеснению и к стерилизации индустриальным и буржуазным обществом творческих и личностных возможностей каждого человека. Изменение условий работы, таким образом, осуществилось в большой мере как ответ на устремления этих активистов, и они сами этому способствовали, особенно после прихода левых к власти в 80-е годы. Здесь опять же нельзя не подчеркнуть того факта, что критика была эффективной.

Однако в то же самое время патронат отвоевал обратно завоевания предыдущего периода в области защищенности и заработной платы — отвоевал не во фронтальной атаке, но прибегнув к новым механизмам управления, которые было гораздо труднее контролировать и которые предоставляли работникам гораздо меньше защищенности, чем, например, прежний бессрочный договор на полный рабочий день, который являлся общепринятой нормой в 1960-е годы. Независимость была получена взамен защищенности, что открывало путь новому духу капитализма с его ценностями мобильности и адаптируемости, тогда как для предыдущего духа капитализма значимой была, конечно, скорее защищенность, нежели свобода. Изменения, осуществленные капитализмом, позволили ему уйти от тех ограничений, которые были созданы в ответ на социальную критику, и существовали, не встречая широкого сопротивления, потому что они, по всей видимости, удовлетворяли какие-то требования, происходящие из другого направления критики.

Не приходится сомневаться, что центральная позиция ФКП в организации социальной критики во Франции объясняет невероятное ослабление критического внимания в отношении самых злободневных тем социальной жизни, где в это самое время и происходили существенные изменения. Сосредоточенность некоммунистических левых сил на темах художественной критики не была бы столь интенсивной, если бы ФКП не монополизировала темы классовой борьбы. Те, кто хотел направить левые силы в другое русло и для кого курс ФКП из-за ее упрямой преданности советской модели не был приемлемым, не могли тем не менее нападать на коммунистов в открытую, поскольку коммунисты пользовались сильной поддержкой рабочего класса и оставались или когда-то были их братьями в борьбе против капитализма⁴⁸.

Таким образом, стремление создать модель общества и организации, отличную от модели, предлагаемой коммунистами, привело левых к мобилизации других движущих сил критики и передаче функции социальной критики ФКП и ВКТ. Итак, социальная критика гибнет вместе с французским коммунизмом, и никто или почти никто не попытался тогда ее возродить: слишком сильны были опасения, что в глазах правых, но также и в глазах левых ты будешь выглядеть так, будто хочешь вернуть к жизни партию, от которой почти все хотели избавиться. Уход значительных сил критики из социальной сферы, передача ее под контроль коммунистам, то есть движению, которое представало все более и более архаичным, все менее и менее авторитетным, способствовали тому, что патронат вернул себе на этой почве то, что уступил на фронте борьбы с художественной критикой.

Определенные успехи в плане художественной критики и постепенное перемещение фронта недовольства на вопросы нравов или проблемы экологического характера также заслоняли собой растущее охлаждение критического внимания к инстанциям, которые за десятилетия конфликтов приобрели определенного рода легитимность, при этом уровень недовольства оставался в целом высоким. Казалось, что прежним завоеваниям никоим образом не угрожает то, что критика была направлена на новые сферы. Итак, трансформацию капитализма и появление новой системы ценностей, призванной к его оправданию, невозможно объяснить только через его неуклонную адаптацию к новым условиям конкуренции. Здесь требуется другая интерпретация. Движущие силы новейших капиталистических преобразований можно осветить через анализ критики, с которой сталкивается капитализм: эта критика может быть более или менее яростной в зависимости от эпохи, может быть более или менее сосредоточенной на определенных темах, оставляя без всякого внимания другие, может быть в той или иной степени привязана к собственной истории. Такого рода анализ предполагает прежде всего рассмотрение тех решений, которые принимались капитализмом, с тем что бы заставить критику замолчать, формально не нарушая правил демократической игры⁴⁹.

Наш обзор роли критики в совершенствовании, а также в сдвигах и трансформациях капитализма, не всегда в направлении улучшения общественного благосостояния, подводит нас к понимание как несовершенств критической деятельности, так и невеоятной пластичности капиталистического процесса, способного проникать в общества с очень разными в зависимости от времени устремлениями (но также и от пространства, но это не является предметом нашего исследования) и пополнять свой арсенал идеями тех, кто был его врагами в предшествующий период⁵⁰. Так второй дух капитализма, возникший при выходе из кризиса 1930-х годов и подвергшийся критике со стороны массовых политических партий — коммунистической и социалистической, — сложился как реакция на критику, обличавшую эгоизм частных интересов и эксплуатацию трудящихся. Он являлся свидетельством модернистского выбора в пользу сложносоставных, спланированных организаций, не чуждых проблемам социальной справедливости. Сложившись под влиянием социальной критики, он, в свою очередь, содействовал формированию компромисса между гражданскими ценностями коллектива и требованиями производства, который лежит в основе государства-провидения.

Новый дух капитализма обретает форму при выходе из кризиса 1960-1970-х годов и призван заново утвердить ценность капиталистической системы. Это происходит в борьбе, которой всячески содействует художественная критика с ее упором на независимости и креативности, против прежнего общественного планового капитализма, опекаемого государством. Последний воспринимается как нечто устаревшее, убогое, ограниченное.

Отвернувшись от социальных требований, доминировавших в первой половине 1970-х годов, новый дух открывается той критике, которая обличала тогда механистичность мира (постиндустриальное общество против индустриального общества), разрушение форм жизни, благоприятствующих реализации собственно человеческого потенциала (особенно креативности). Кроме того, в этой критике делался упор на невыносимом характере форм угнетения, каковые, необязательно восходя к историческому капитализму, были удачно задействованы в механизмах капиталистической организации труда.

Адаптируя эти критические темы к описанию нового способа получать прибыль, который можно расценить как либеральный или даже анархистский и который, как утверждают иные, действительно позволяет человеку реализовать себя и самые личностные свои устремления, новый дух капитализма, по крайней мере в первый период своего формирования, мог представать как некое преодоление капитализма и посему как некое преодоление антикапитализма.

Поскольку в новом духе капитализма наличествуют темы эмансипации и свободных ассоциаций творческих личностей, объединенных общими интересами и отдающих себя осуществлению — на основе равенства — одного проекта, его невозможно свести к простому возвращению к либерализму после всех этих исторических экспериментов с плановыми формациями, вызванными кризисом 30-х годов, — будь то фашизм или государство-провидение («плановые» решения — в любых формах — направлены на, что капитализм опекается государством, более того, они предполагают, что он может быть инкорпорирован государством в целях прогресса и социальной справедливости).

Так или иначе, новый дух капитализма, по крайней мере в первые годы его формирования, действительно, не делал акцента на том, что составляет суть исторического экономического либерализма, а именно, на требовании конкуренции на лю бом самодостаточном рынке между отдельными индивидами, действия которых координировались бы исключительно ценами. Напротив, он делал упор на необходимости изобрести иные формы социальной координации. Для этого новый дух капитализма сосредотачивался на необходимости связать себя с другими составляющими, которые включены в обычные социальные отношения, но до сих пор не принимались во внимание идеологией либерализма, — это могут быть отношения, основанные на духовной близости, избирательном сродстве, взаимном доверии, даже на общем активистском или бунтарском прошлом.

Отношение к государству тоже меняется. Разумеется, новый дух капитализма разделяет с либерализмом резкий антиэтатизм, но этот антиэтатизм происходит из критики государства, развиваемой ультрагошистами в I960-1970-е годы: начав с обличения сделки капитализма и государства («государственно-монополистического капитализма») и соединившись с критикой социалистического государства в странах «реального социализма», ультрагошисты разработали радикальную критику государства как аппарата власти и подавления, обладающего «монополией на законное насилие» (армия, полиция, суд и тд.), равно как на «насилие символическое», осуществляемое «идеологическим аппаратом государства», то есть прежде всего школой, но также всеми культурными институтами, которые тогда активно развивались.

Следуя духу анархистской риторики, критика государства 70-х годов могла не признавать своей близости с либерализмом: она была, так сказать, либеральной, того не ведая. Поэтому присоединение к резкому обличению государства вовсе не предполагало отказа от преимуществ государства-провидения, воспринимаемых просто как завоеванные права. Критика государства (как и критика, в другом отношении, профсоюзной бюрократии) была одним из средств, через которые выражали себя неприятие второго духа капитализма и смутная надежда на примирение абсолютных противоположностей в виде крайне оригинального идеологического формирования — гошистский капитализм.

Мы продолжим наш анализ, перейдя к более глубокому рассмотрению видоизменений капитализма во второй половине 70-х годов и, особенно, в 80-е годы. Мы попытаемся понять, что было разрушено и как — в ходе этих изменений — для того, чтобы вновь приняться за сизифов труд и постараться обновить критику, которая, мы это показали, никогда не может по-настоящему торжествовать победу. Две следующие главы мы посвятим, таким образом, социально негативным последствиям трансформации капитализма в течение последних двадцати лет, признавая при этом его реальные достижения в отношении независимости на производстве и возможности полнее использовать свои способности, открывшейся для более широких масс работников.