«Неудобное наследство…» и социальная ответственность учёных

Print PDF Резюме. Обсуждается социальная ответственность учёного. Показывается, что она включает активность по пресечению недолжного использования науки, когда ею «добытое» знание, отпрепарировав или профильтровав, используют для обоснования классовых, сексистских, расистских […]

Print Friendly Version of this pagePrint Get a PDF version of this webpagePDF

13DOBBS-jumbo-v2Резюме. Обсуждается социальная ответственность учёного. Показывается, что она включает активность по пресечению недолжного использования науки, когда ею «добытое» знание, отпрепарировав или профильтровав, используют для обоснования классовых, сексистских, расистских и иных предрассудков, как книги используют не для чтения, а вместо гнилой ножки стола, чтобы не рухнул. Делающих это «популяризаторов науки» (а то и коллег) активно поддерживает и раскручивает бизнес, как обычно, играя на понижение; исследователи, думающие о качестве своей работы, должны этому противостоять или, как минимум, не стесняться назвать кошку кошкой. Когда подобные взгляды считают «научными», рассматривают как теорию вместо  предубеждения, это оказывает обратное влияние на науку, снижая качество исследований, ведь она не закрыта от общества (или бизнеса) китайской стеной.

Обсуждается также, почему Россия — не Америка (а отчасти и Украина — не Россия), как с этим связан нынешний вал лженауки, на равных присутствующей на полках книжных рядом с качественными исследованиями. В т.ч. потому что американские учёные этой ответственности следуют, российские — больше пренебрегают, в чём проявляется то что РФ — слишком правая страна, активно американизирующаяся, но заимствующая компоненты культуры в основном американских правых, без левой / демократической традиции.

Ложь в нашей ДНК

David Dobbs

В своей книге 2007 года «Прощание с милостыней» экономист-историк Грегори Кларк утверждал, что англичане стали править миром главным образом потому, что их богатые превзошли в размножении своих бедных и таким образом внедрили свои превосходные гены и ценности по всей стране. В своем всеобъемлющем выступлении историк Дейдре Н. Макклоски отметила, что идея Кларка была

«смелой гипотезой, которую впервые смело высказали социальные дарвинисты, такие как Чарльз Давенпорт и Фрэнсис Гальтон, в позапрошлом веке».

Действительно, за последние 150 лет.

В течение многих лет различные западные ученые и писатели неоднократно предлагали биологические объяснения превосходства «белых» [в тексте «Кавказоидов», но речь идёт только о европейцах, таджики, персы, крымские татары или мальтийцы такого рода авторами не рассматриваются. Прим.публикатора]. Они неоднократно терпели неудачу, потому что, как отметил Макклоски, никто никогда не выдвигал заслуживающих доверия количественных аргументов.

Теперь, в «Проблемном наследовании», Николас Уэйд,  научный журналист, давно пишущий для  The New York Times, говорит, что современная генетика показывает, что «три основные расы», африканцы, кавказоиды [т.е. «белые»] и восточноазиатцы, являются генетически отличными расами, которые расходятся во многом как подвиды. и что их генетические различия лежат в основе «подъема Запада».

Это расовое разделение началось, говорит Уэйд, когда люди начали мигрировать из Африки около 50 000 лет назад. По мере того, как группы попадали в разные среды, они сталкивались с разным селективным давлением, которое отбирало варианты генов, создавая разные черты, включая разное социальное поведение. Генетический отбор по отличительным физическим признакам в различных популяциях, таких как более светлая кожа для максимального поглощения солнечного света, хорошо известен и является общепринятым тезисом. Однако Уэйд определенно не обосновал предложение о том, что генетический отбор создал различное поведение разных групп людей. Это суть его аргумента, и поскольку социальное поведение гораздо сложнее, чем, скажем, цвет кожи, было бы справедливо желать, чтобы его утверждение преодолело достаточно высокую планку доказательности. Получилось ли это?

Уэйд строит большую часть своих аргументов на идеях историков. Это гипотеза Грегори Кларка о том, что вымирание в Великобритании бедных и замещение их потомками богатых позволило преодолеть мальтузианскую ловушку и дало население с ценностями среднего класса. Мнение политолога Фрэнсиса Фукуямы о том, что западные демократии представляют собой высшую точку в эволюции социальных институтов. Мнение историка экономики Найла Фергюсона о том, что Запад «преуспел, потому что это было открытое общество». Эти ценности и институты, говорит Уэйд, стимулировали генетические эволюционные изменения у европеоидов и одновременно были сформированы этими изменениями.

В качестве ключевого события он приводит принятие Европой, начиная примерно с 1000 г. н.э., принципа, согласно которому право является главным правителем. Это, утверждает Уэйд, позволило перейти от закрытых замкнутых племенных общественных организаций к более открытым, основанных на взаимодействиях национальным государствам, а затем Европа вступила в самоусиливающийся цикл: ее основанная на правилах, ориентированная на торговлю культура благоприятствовала вариантам генов, порождающих доверие и продуктивное социальное поведение, и эти гены, в свою очередь, сделали культуру более доверительной и продуктивной.

Между тем, две другие крупные расы разработали свои собственные различия: восточноазиатцы (и их гены) эволюционировали, чтобы принять дисциплинированную, культуру с доминированием государства, более уважающую жесткий авторитет [видно, поэтому Китай — одна из немногих стран, где крестьянские войны не только часты, но и победоносны, особенно если сравнить с Индией. Прим.публикатора]. Африканцы к югу от Сахары эволюционировали, чтобы лучше соответствовать  императивам племени, чем более широким формам социальной организации, и в эту сторону менялась их культура.

Уэйд сталкивается с большими проблемами, приводя этот аргумент: он грешит порочным кругом в рассуждениях и  просто рассказыванием историй [just so  storу — пренебрежительное определение построений, не подкреплённых данными, где непонятное объясняется через неизвестное, а всё вместе выдаётся за «научную гипотезу» и «эволюционный сценарий». Прим.публикатора]. Предупреждая нас, что мы не должны фильтровать научные результаты из политических соображений, он в значительной степени опирается на консервативных историков, которые сводят к минимуму роль, которую играют политическая власть, географическое преимущество, инерция, болезни и просто удача [не говоря об общественном прогрессе и его максимуме — революциях, принуждающих общество к радикальному обновлению институтов, устраняющих препоны к нему, выставленные «старым порядком», хотя историки это подробно исследуют. Прим.публикатора]. К его удобству это оставляет больше простора для исторических спекуляций на основе генетики.

И несмотря на формальное отрицание такой точки зрения, текст Уэйда часто звучит так, как будто он видит подъем Запада как своего рода стабильную конечную точку человеческой истории и эволюции — как будто, рассмотрев 5000 лет, в течение которых история последовательно благословляла Ближний Восток, Дальний Восток и Османская империя, он наблюдает за нынешним возвышением Запада и думает, что маятник успокоился. [Сегодня мы видим наглядное опровержение этого — всё «грязное бельё» и «скелеты в шкафу» Запада, точнее, господствующих классов современного капитализма, выставлено на всеобщее обозрение, и видно, что биологически это — отнюдь не «лучшие».  Сам же капитализм, не меняя мерзотности, из «белого» делается всё более «цветным» или как минимум «смуглым» и «жёлтым» Прим.публикатора]

Если бы Уэйд мог указать на гены, которые ответственны за различия в социальном поведении рас, мы могли бы простить этот недостаток. Но он не может. Он пытается это сделать. Например, рассказывает о конкретных вариантах генов, которые, как считается, связаны с меньшим доверием и большим уровнем насилия у афроамериканцев, и, по его словам, объясняют их сопротивление современным экономическим институтам и практикам. Увы, научная литература, на которой он опирается, настолько изобилует шероховатостями и часто оспаривается, что многие генетики прямо отвергают ее. Уэйд также цитирует статью 2008 года, в которой анализировались геномы почти 1000 человек из 51 популяции по всему миру. Эта статья показала, что люди из разных регионов действительно имеют отличающиеся геномы. Но Уэйд ошибается, говоря, что статья поддерживает его идею о том, что генетический отбор создал расы с особыми социальными наклонностями.

Начнем с того, что в исследовании 2008 года ничего не говорится о расе. Оно просто описывает многие из небольших отличий между кластерами геномов человека, сгруппированными по географическому признаку в различных масштабах, включая континенты, а также то, что геномы из любого заданного местоположения, скорее всего, будут похожи, точно так же, как два человека из определенного места, скорее всего, будут говорить с одинаковыми акцентами.

Во-вторых, что гораздо серьезнее, авторы статьи специально заявляют, что, хотя отбор иногда может создавать генетические различия между популяциями, они не обнаружили никаких свидетельств того, что отбор сформировал небольшие генетические различия, которые они обнаружили. Фактически, они говорят, что различия могут быть в значительной степени объяснены «случайным дрейфом» — связанными не с отбором, а со случайными процессами изменениями в генах, почти не влияющими на биологию или поведение людей. Все это прямо противоречит аргументу Уэйда. Тем не менее, он откровенно заявляет об этом исследовании как о поддержке своих построений. И он делает такие вещи неоднократно: он постоянно собирает избыточно смелые предположения, спекуляции и сомнительные заявления, а затем суммирует их, чтобы обосновать свои положения.

Результат — некорректная, обманчивая и опасная книга. Его самое пагубное заблуждение заключается в том, что в конце концов можно говорить о расовой генетике, потому что

«оппозиция расизму теперь хорошо укоренилась».

Ежедневные новости — убийца черного подростка свободно ходит по Флориде; бывший ку-клукс-клановец расстреливает еврейский общинный центр; выжившие со слезами свидетели отмечают 20-ю годовщину геноцида в Руанде, когда 100 дней массовых убийств стали результатом этнических различий, навязанных населению европейскими колонистами столетие назад, — говорит обратное. [И самое главное — «научный расизм», » -сексизм» и пр. — это прежде плохая наука, как и противоположные им попытки из лучших побуждений, обжегшись на молоке, дуть на корову. Прим.публикатора]

Можно найти более продуктивные способы думать о генах. Как врач, который занимается исследованиями и лечением редких генетических заболеваний, Шарон Моалем, автор книги «Наследование» [по русски «Властелин ДНК. Как гены меняют нашу жизнь, а наша жизнь — гены«], воочию видит, как сильно ДНК может ограничивать нашу жизнь. Тем не менее,

«наши гены не такие жесткие и ригидные, как многие из нас склонны верить»,

— говорит он. [Об этом же превосходная книга Стивена Хейне «ДНК — не приговор«. Прим.публикатора]

В то время как генетические дефекты часто создают хаос, изменчивая экспрессия генов (способность наших генов гибко реагировать на окружающую среду, которая полностью признана лишь теперь), может дать нашему телу и уму удивительную устойчивость. В своей новой книге Моалем описывает захватывающие драмы, связанные как с дефектными генами, так и с репаративной эпигенетикой.

Иногда Моалем слишком пытается быть увлекательным, и он может преувеличивать степень, в которой связанные с травмой изменения экспрессии генов имеют тенденцию быть длительными и наследственными. Но он описывает множество странных открытий и замечательных историй. Например, исследователи обнаружили, что они могут предсказать, какие подростки будут терять килограммы в лагере для похудения, изучая паттерны метилирования — «то, как их гены были выключены или включены» — примерно на пяти участках их геномов.

Моалем даёт захватывающие описания таких генетических особенностей, как fibrodysplasia ossificans progressiva или F.O.P., когда генетический механизм восстановления кости работает сверхурочно, и мышцы превращаются в кости. Эффективного лечения пока нет.

Земной, ориентированный на пациента рассказ Моалема напоминает нам о том, что, пока, несмотря на многообещающие перспективы, генетика занимает скромное место [даже в решении чисто медицинских проблем, об «улучшении человеческой породы» речь заведомо не идёт].

Оригинал в NYT

Перевод Марины Фридман

Герой дня

Успешно хайпанувший г-н автор

Рецензия  Анны Петренко в «Биомолекуле»

Николас Уэйд в своей книге «Неудобное наследство» переносит старейшую дискуссию Nature vs. Nurture (социогенетизм или биогенетизм — что влияет сильнее на человека: гены или воспитание) на все человечество, пытаясь доказать, что генетическая составляющая объясняет развитие социумов в определенном русле. Удалось ли ему это?

Первое, что вы осознаете, начав читать «Неудобное наследство» — а то и аннотацию к ней — это то, что автор писал ее как скандальную. Такой она и получилась. Отнюдь не всегда это играет на руку аргументации автору, хотя и бесспорно способствует повышению популярности книги

 P.S. публикатора

Я писал, почему Россия не Америка, а Украина не Россия (п.23) — очень разное соотношение сил прогресса и реакции в публичном пространстве, массовых акциях, а, значит, и в общественных настроениях. В США они посильней, чем в РФ; неизменно присутствуют в обмене мнениями, а иногда могут и настоять на своём, протестуя против империалистических войн, hate speech прессы и знаменитостей, расизма полиции, сексуальных домогательств с дискриминацией женщин и прочих родимых пятен капитализма. Хотя так их не изжить окончательно, важно на них указать, объяснив обывателю, как много «скелетов в шкафу» того общества, которое он считает своим, и «грязного белья» у элиты, которой привык восхищаться.

С другой стороны, «разгребание грязи» и политкорректность контринтуитивным образом укрепляют самоё капиталистическую систему. Когда угнетатели льстят угнетённым группам, о которых прежде высказывались без стеснения, все составляющие угнетения остаются (бедность, невежество, дискриминация и периодические убийства), однако переносится легче. Не зря самые умные из охранителей в РФ вслух проговаривают, что будь здесь американская политкорректность, специалист по начальственному мату Гасан Гусейнов не мог бы изображать из себя филолога-античника или приписывать себе чужие труды, не говоря уж о русофобской риторике про «клоачный язык1» (не объясняя правда, как так получилось, что формальный источник власти в РФ — народ вдруг оказывается «непривилегированным слоем» вроде «цветных» на Западе).

Однако когда расизм, сексизм, прочие мерзости классового общества оказываются незаконны лишь на словах, не на деле (и даже не в примерах, даваемых людям массовой культурой) лучшие представители этого общества задумываются над расхождениях между должным и сущим, и начинают действовать, чтоб уменьшить невязку, напрягаются в сторону чаемого равенства. А это значит — действуют против капитализма, который держится на неравенстве полов, наций, рас и главном, объясняющем всё предыдущее — социальных классов; и без этого не работает. По известной евангельской максиме правильные слова, и связанные с ними смыслы обладают собственной исполнительной силой, даже если сейчас говорящие лицемерны и не поступают по сказанному — но они увеличивают число тех, кто придёт, чтобы воплотить это в реальности2.

Так или иначе, публичное пространство РФ гораздо правее и реакционней, чем в США. В т.ч. потому что симпатии примерно половины народа к СССР и его ценностям (социальное и национальное равенство, равенство мужчин и женщин, культ науки и знания, честный труд важней больших денег и пр.) туда не проникают вовсе. С другой стороны, РФ прогрессивней Украины: в отличие от неё нет преследования за эти симпатии, формального и неформального, в виде ультраправого террора на улицах. На Украине поэтому большинство населения оказывается подавленным и преследуемым, в РФ — может высказываться, хотя государство и «свободные СМИ» этой низовой самодеятельности чужды и враждебны. Как отмечал известный украинский социолог Владимир Ищенко:

ищенко левые на украине и в рбВ статье обсуждается один пример (или скорей следствие) этой сущностной разницы. Везде при капитализме рынок поддерживает расизм, сексизм, другие подобные предрассудки, спрос рождает предложение, работающие на рынок «популяризаторы» подобное пишут, а их, в свою очередь, бизнес раскручивает. Однако в США в социальную ответственность учёного входит атаковать данные произведения, в РФ, увы, к ним терпимы, даже когда это грубая лженаука, как в случае книг Андрея М. Буровского3 «Евреи, которых не было» и «Обыкновенный расизм». Когда аргументация тоньше, а построения изощрённей, больше приближены к рассуждениям собственно исследователей, наш рецензент оппонирует им как чисто научным построениям, не показывая, что в первую очередь это пропагандистский продукт. К науке это имеет одно отношение – научными данными, целенаправленно выхваченными и изолированными от прочих (так что исключается рассмотрение всей совокупности относящихся к делу фактов) подпирают чисто идеологические построения, как стопкой книг — перегруженный стол, чтоб не рухнул. Это худшее из возможных использований науки, в т.ч. потому что её пачкает и ставит под подозрение усилиями подобных «популяризаторов».

И не надо стесняться прямо об этом сказать.

Примечание

1Это ещё самое мягкое из прямой речи профессора. 100 лет назад лоялистская интеллигенция именно так поливала евреев и одновременно любых прогрессистов, от либералов до с.-д., в разного рода «Штемпелёванных культурах».

2В том числе в этом смысл политкорректности.

3В качестве литературного негра обслуживавшего «патриотическую» фольк-хистори министра Мединского, сработавшего ещё один фальсификат — «Гражданскую историю безумной войны» с не менее известным в этом плане Михаилом Веллером, совместно с ещё одним предисловиями и выступлениями поддерживающего другого мистификатора на исторической почве — Бушкова, и прочая, и прочая и прочая. Со стороны специалистов — молчание…

Об авторе Редактор