Оборотная сторона зеркала: нацистское прошлое Конрада Лоренца

Print PDF

Межвоенная Вена

Отец Конрада Лоренца, известный врач, хотел, чтобы сын изучал медицину, хотя тот с детсва больше всего любил наблюдать за животными. В 1922 г. Конрад начал учиться на врача в Premedical School Колумбийского университета, но в 1923 г. вернулся в Вену и изучал медицину в университете. Став в 1928 г. доктором медицины, он в том же году стал ассистентом у своего учителя, эмбриолога и анатома Фердинанда Хохштеттера [к учёбе у него восходит методология этологов, «морфология поведения» и сравнительный метод], и продолжил эту работу в 1931-1935 гг.

Хохштеттер позволил Лоренцу параллельно с медициной заниматься этологическими исследованиями: также Второй анатомический институт Венского университета притягивал студентов правых и ультраправых взглядов — немецких националистов, участников движения фёлькишей и пр¹. Антисемитизм в этой среде был нормативен и не чужд Лоренцу, отразившись в его частных письмах (!) крупнейшему немецкому орнитологу профессору Штреземанну (Лоренц определял евреев как «жадных и асоциальных коршунов»).

Австрийский антисемитизм, имеющий гораздо более длительную историю, чем идеология нацистов, был, должно быть, крепко укоренён в образе мыслей Лоренца, поскольку исследователи Фёгер и Ташвер (Föger, Taschwer, 2001: 82-95) приводят ещё несколько подобных примеров его высказываний. Столь же естественны были для них представления о расовом превосходстве немцев (в интеллекте, этике, культуре) над другими народами, прежде всего евреями и славянами, возникшие и укрепившиеся ещё до 1914 г. Против всего перечисленного выступали лишь недовольные капитализмом, социал-демократы, анархисты и коммунисты, но большая часть интеллигенции немецкого мира (в противоположность России) была патриотичной, консервативной, национальной — и Лоренц не исключение.

Увы, в 1934 г. Хохштеттер вышел на пенсию, его преемник Эдуард Пернкопф [c 1933 г. член австрийской организации НСДАП, в 1934 г. вступил в СА] занятия этологией запретил: наступление клерикальной реакции делало биологию, особенно эволюционную, всё подозрительней [став после аншлюсса деканом медфака, этот г-н начнёт собственный проект анатомического атласа, для которого использовал тела жертв нацистов; Хохштеттер продолжал издания знаменитого анатомического атласа Карла Тольда, был редактором всех его переизданий с 12го в 1921 г. до 22го в 1951 г.].

Лоренц ушёл с должности ассистента и занялся поведением животных в Альтенберге, где с 1928 году у него была частная исследовательская станция. Еще в 1931 году он впервые лично увиделся с «дедушкой этологии» Оскаром Хайнротом и классиком орнитологии Эрвином Штреземаном, что стало решающим для его дальнейшей научной карьеры. Ещё раньше «Птицы Средней Европы» (Die Vögel Mitteleuropas) Оскара и Магдалены Хайнрот (наряду со стажировкой 1927 г. у Дж. Хаксли) направили его интерес к поведению птиц в сторону «морфологического» выделения единиц, демонстраций, и исследования их роли во взаимодействиях как социальных релизеров. Именно Хейнрота Лоренц считал настоящим создателем этологии.

В 1933 году в Вене он получил вторую учёную степень, доктора философии со специализацией в зоологии, а в 1936 году был хабилитирован [высшая учёная степень в университете, соответствующая нашему доктору наук, в немецкоязычных странах её обладатель может быть приват-доцентом]. С 1937 г. он имел право преподавать (venia legendi) в Венском университете по специальности «зоология со специализацией в сравнительной анатомии и психологии животных», первое такое в Австрии. Преподавать, впрочем, в тогдашних условиях было особенно некому и довольно опасно. После разгрома «красной Вены» в феврале 1934 г. и установления австрофашистского режима возможность исследований в области эволюционной биологии ликвидировалась почти полностью.

«С 1935 г., после прихода к власти в Австрии реакционных клерикалов, отрицательно относившихся к эволюционной биологии, он потерял оплачиваемую работу: числился в Венском университете приват-доцентом и бесплатно читал лекции по поведению животных. Сводить концы с концами удавалось только благодаря помощи отца и тем деньгам, которые зарабатывала его жена (врач-акушер), беззаветно верившая в талант и призвание мужа²»

Вообще, в 1920-1930е гг. Вена, как и вся Австрия, была ареной острой политической борьбы, причём реакция наступала, а прогрессисты оборонялись.

Как и в католических районах Германии клерикалы и «патриоты», от «приличных консерваторов» из христански-социальной партии до австрофашистов с нацистами, изо всех сил травили три категории учёных и ВУЗовских преподавателей: «красные», евреи и эволюционисты. Выглядело это примерно так:

«В Венском университете, например, лекции профессоров еврейской национальности на рубеже 20—30-х годов посещали только студенты-евреи и члены молодежной организации СДПА. Другие же ходили на них только для того, чтобы, прервав лектора, вскочить на столы и выкрикнуть антисоциалистические и антисемитские лозунги, что считалось даже признаком хорошего тона. После этого обычно лекция прерывалась, студенты-социал-демократы, возглавляемые чаще всего Р. Гехартом и Г. Вейсселем, и их противники выстраивались друг против друга и затягивали соответствующие песни, вскоре начиналась драка, в которую полиция, как правило, не вмешивалась43″

Д.А.Миронов, А.В.Перцев. Австромарксизм, позитивизм и рабочее движение. Свердловск: изд-во УрГУ. 1990. С.94.

Лоренц ещё был подозрителен у этих гг., ибо волей отца-католика в начале жизни стал протестантом, потом же по собственной воле вышел из религии в 1920е гг., когда было возможно.  Высоко ценимые учителя были в Берлине, нацистская пропаганда обещала «придать биологии её настоящее значение», эволюционные исследования там были на подъёме (гитлеровская Германия — третья родина современного эволюционного синтеза, наряду с Англией-США и СССР). Всё перечисленное, как и формирование в среде фёлькишей, побуждало продолжить работу в Германии на гранты общества кайзера Вильгельма, а дальше прагматика толкала к принятию и нацистской идеологии, обывателю свойственно подстраивать «взгляды» под «выгоду».

Нацистская риторика в контексте борьбы за гранты

В 1937 г. Лоренц ходатайствовал о финансовой поддержке своих исследований эволюции ритуализированных демонстраций утиных в Германии. Однако его заявление не было поддержано ассоциацией нужд немецкой науки (Notgemeinschaft der deutschen Wissenschaft, предшественница нынешнего немецкого общества научных исследований, Deutsche Forschungsgemeinschaft, DFG), несмотря на положительный отзыв самого Эрвина Штреземана.

Основанием для отказа было, в том числе, что

«политические взгляды и происхождение доктора Лоренца находятся пока под вопросом».

Скажем, он был подозрителен для известного палеонтолога и убеждённого нациста/зоологического антисемита Отенио Абеля, и тот всячески мешал хабилитации. [C 1918 г. он руководил организацией «Медвежья берлога» (die Bärenhöhle) из 18 профессоров и преподавателей университета. Её задачей было не допустить захват власти ж*большевиками, для чего данные гг., используя власть и влияние, мешали карьере, травили и выживали коллег, известных еврейским происхождением, либо левыми или прогрессистскими взглядами, включая свободомыслие, и не исключая членов правящей СДПА. «Берлога» пережила войну и действовала до 1965 г. (!)].

Отенио Лотар Франц Антон Луис Абель

Через несколько месяцев после отказа при поддержке ботаника Фрица фон Веттштейна и других академиков Лоренц заново подал заявку на поддержку его исследовательских проектов в Германии. Веттштейн [в письме поддержки] удостоверял изменения во взглядах Лоренца, он

«был вполне согласен с национал-социализмом и не делал из этого тайны…. И с его арийским происхождением всё в порядке».

[Руководитель Шёнбруннского зоопарка, сооснователь зоопарковской биологии как научного направления, палеонтолог] Отто Антониус также пишет в своём отзыве, что

«Лоренц не делает тайны из своего восхищения новым порядком  в Германии и достижениями во всех областях».

Сходным образом писал венский профессор, доктор медицины Александер  Пихлер:

«В последнее время доктор Лоренц подтвердил мне свой всевозрастающий интерес по отношению к национал-социализму и своё позитивное отношение к его идеям. Насколько я знаю направление его биологических исследований, оно хорошо соответствует тому пониманию мира, которое господствует в Рейхе».

Со второго захода заявка Лоренца успешно выиграла исследовательский грант. С 1938 года он исследовал нарушения инстинктов при доместикации у диких гусей на помесях диких и домашних серых гусей. В следующие годы – до 1944 – Лоренц перенесёт на людей подавляющее большинство выводов о поведенческих различиях в связи с доместикацией, полученных на животных.

В марте 1938 года нацисты присоединили Австрию к Третьему рейху (Аншлюс). Несколькими неделями позже, 28 июня 1938 г., Конрад Лоренц подаёт заявление на вступление в НСДАП. В заявлении он подтверждает мнения ходатаев за него перед грантодателем (NDW) и пишет собственноручно:

«Как национально-мыслящий немец и естествоиспытатель, я естественным образом всегда был национал-социалистом и ожесточённым врагом чёрного режима [австрофашистов, здесь вор у вора дубинку украл] в мировоззренческом плане (никогда его не поддерживал и не одобрял), из-за чего в моей работе возникали сложности с получением доцентуры. Я развернул по-настоящему успешную пропагандистскую кампанию среди преподавателей и студентов, в которой уже давно смог достичь перелома, доказав социалистически настроенным студентам биологическую невозможность марксизма и приведя их к нацистским взглядам.

Во время своих многочисленных поездок на конгрессы и научные доклады я стремлюсь изо всех сил, чтобы убедительно свидетельствовать против лжи еврейско-международной прессы о так называемой популярности Шушнинга и так называемом насильственном присоединении Австрии к национал-социализму. То же самое я делал в отношении всех иностранных гостей, которые приезжали поработать в мою лабораторию в Альтенберг. В заключение я позволю себе сказать, что вся моя научная деятельность ставит на первый план те же самые вопросы происхождения, расовой теории и социальной физиологии, которые стоят на службе национал-социалистической мысли».

Профессору Штреземанну, который никогда не состоял членом НСДАП, Лоренц писал в частном письме от 26 марта 1938 года: 

«Я полагаю, мы — австрийцы — вообще самые откровенные и убежденные национал-социалисты!³».

Клаус Ташвер, автор полной биографии Лоренца, обоснованно полагает, что это попытка представить себя грантодателю большим коричневым, чем он есть: в Австрии Лоренц был скорее аполитичен, у него почти не было студентов по причинам описанным выше, однако его ультраправое окружение заронило семена соответствующей в его душу. Они актуализировались в гитлеровской Германии и дальше личина приросла к лицу.

Профессор в Кёнигсберге

31 августа 1940 Лоренц был назначен профессором кафедры психологии философского факультета Кёнигсбергского университета [то есть стал последним занявшим кафедру Канта]. Каждое назначение преподавателей высшей школы в 1940 году было делом политическим [предполагало назначение политического руководителя для соответствующей аудитории]. В случае Лоренца профессиональная компетенция и политическая квалификация как раз оптимально сочетались друг с другом: Лоренц делал большие авансы по отношению к нацистскому режиму и в то же время был хорошо известен в биологических кругах.

Назначение осуществлялось через давление министра науки Руста на сопротивляющийся факультет. Сторонниками назначения были Эдуард Баумгартен и Отто Кёлер, а также социолог Арнольд Гелен. Последний уже в 1936 году потребовал излагать Канта, Гегеля и Фихте на основе расовой теории национал-социализма. В 1938 Гелен занимал престижную кафедру Канта в Кёнигсбергском университете, и он предложил [министерству] сменить его на Лоренца, в то время как сам Гелен направлялся в Вену [видимо, для укрепления кадров]. Руст, рейхминистр науки,  воспитания и народного образования, поддержал аргументацию Гелена и возражал критикам данного решения, что Лоренц в своих исследованиях о врождённых формах опыта «достиг высот немецкой идеалистической мысли в области теории познания».

В этот же период (1941) выходит статья Лоренца «Учение Канта об априорном в свете современной биологии», мысли которой в 1960-х годах легли в основу эволюционной эпистемологии.

«Изучение  наследственности немецко-польских метисов» в Познани

Педагогическая деятельность Лоренца в Кёнигсберге закончилась уже год после её начала: в октябре 1941 он был призван на службу в вермахт. После короткого периода первичной военной подготовки он назначается военным психиатром и неврологом в госпиталь в Позене  (Познань) на территории оккупированной Польши. До сих пор не вполне понятно, в чём именно состояли там его служебные обязанности; сам Лоренц после войны на эту тему никогда не распространялся [а поскольку на Западе денацификации почти что не было, никто, в общем особо его и не спрашивал].

Точно известно о его участии в работах в расово – биологических «исследованиях» немецко-польских метисов и поляков в Познани. Это был цикл исследований «уровня годности населения», поддержанный «Фондом немецких исследований Востока» (Reichsstiftung für deutsche Ostforschung) [как я понимаю, в рамках плана «Ост», в соответствии с которым на славянские земли следовало переселять немцев, славян частью распылить, частью переселить восточнее, но, чтобы сократить расходы на переселение, лиц с выраженными немецкими расовыми чертами – а такие, по мнению идеологов, попадались на занятых территориях – предполагалось пока оставить, и нужно, чтоб всё было по-научному].

Цель «исследований» была такая, которой бы позавидовало ДПНИ. Поскольку население «округа Варта» (как назывался при немцах покорённый Познанский край, который был включён в состав рейха, в отличие от «генерал-губернаторства) в расовом отношении было смешанным и переходным, нужно было обследовать население и по выраженности «расовых черт» определить, можно ли им оставаться и дальше на родине, или их следует выселять. На место негодных по «наследственным качествам» предполагалось селить немецких переселенцев из республик Прибалтики, с Волыни и из Бессарабии [поскольку все немцы «должны собраться на территории Рейха»]. Местные уроженцы, которые на основании психологической характеристики (и тех же «наследственных черт») были определены как «асоциальные элементы» или «наследственно бесперспективные», должны были отправляться в концлагерь.

Подробности описывает Евгениуш Новак в очень идеологизированной, но богатой фактологически книге «Учёные в вихре времени».

«Самые неприглядные страницы биографии Лоренца стали известны только после его смерти (Deichmann, [1992], 1995: 295-299). Оказывается, в октябре 1941 года, после призыва в армию, его послали в Позен/Познань (оккупированная часть Польши), где он служил вначале как психолог армии, а начиная с мая 1942 года по апрель 1944 года — как невропатолог и психиатр в резервном военном тыловом госпитале. Как раз в это время, пожалуй, нигде не были так отчётливо видны на практике последствия национал-социалистской идеологии, как в Позене и Вартеланде (рис. 63). Даже человеку, располагающему лишь самой скромной наблюдательностью, нетрудно было понять, что именно здесь происходит! Лоренц, по всей видимости, не захотел ничего видеть.

Напротив, он установил связь с доктором Рудольфом Гиппиусом, родом из Прибалтики, доцентом психологии университета Рейха в Позене (он был основан в 1941 году, в день рождения фюрера). Лоренц в порядке «общественной работы» принимал участие в исследованиях Гиппиуса по «оценке психологических и характерологических качеств немецко-польских гибридов и поляков». Эта работа была поддержана особым фондом Рейха «Немецкие исследования на Востоке» («Deutsche Ostforschung»), президентом которого был гауляйтер и наместник Рейха в Вартеланде обергруппенфюрер СС Артур Грейзер. Были обследованы 877 немецко-польских «метисов» и поляков в 15 пунктах. Работу вела группа из десяти психологов (двое из них были на основной должности); в специальных вопросах им помогали хауптштурмфюрер СС, дипломированный инженер Шмидт и штурмбанфюрер СС доктор Штрикнер и другие лица. В 1943 году результаты исследований уже были опубликованы Штутгартским издательством в Праге при финансовой поддержке фонда Рейнхарда Хейдриха.

Данное исследование исходит из постулата о существовании некой польской и, соответственно, немецкой специфической наследственной субстанции [уже тогда было известно, что её нет; сегодня смы знаем, что 85% генетических различий между людьми — межиндивидуальные, даже межрасовых около 10-15%, а межнациональных нет вовсе]. Основной результат, к которому пришёл Лоренц с коллегами: немецкая и польская наследственная субстанция в значительной мере исключают друг друга. Харак терологические признаки польской нации неполноценны, а признаки немецкой нации у «метисов» в значительной степени исчезают (Hippius et al., 1943).

Исследования осуществлялись в русле деятельности «Рабочей группы по изучению пригодности», то есть с целью внедрения результатов в практику. Этот эпизод из жизни Лоренца буквально потряс меня. Он никогда не упоминал о своей деятельности в Познани, и это молчание наводит на подозрения. Разумеется, он говорил в интервью программе ZDF Германского телевидения (Müller-Hill, 1984: ПО), что в Познани он впервые увидел транспорты с цыганами и что только тогда впервые понял, что именно нацисты имели в виду, когда рассуждали о «выбраковке» или «селекции»; у него «волосы зашевелились на голове» от того, что до этого он был «так наивен, глуп и доверчив».

Рис. 63. Профессор Конрад Лоренц (второй слева) с коллективом резервного военного госпиталя Вермахта в Познани, 1942 г.

По его словам, он увидел транспорты только в 1943 году, то есть уже после того, как исследование о «метисах» было завершено и опубликовано; таким образом, вопрос о том, прекратил ли бы он участие в этом проекте, если бы узнал правду раньше, остаётся без ответа. Неясно также, пошёл ли Лоренц на сотрудничество с Гиппиусом добровольно или его принудили к этому. Сохранилось интересное свидетельство дочери Лоренца. Однажды она посетила его в Познани и спросила, как можно проводить исследования на «человеческих гибридах». Яростный ответ отца ограничился словами, что она «не должна задавать глупых вопросов» (Cranach, 2001: 69). Так что будущий Нобелевский лауреат несомненно знал, в чем участвует… [Большое счастье для него и рождавшейся этологии, что в плену не дознались про эти подвиги, и не выдали Польше в конце 1940-х…]

Моя личная проблема состоит в том, что я—неисправимый почитатель этолога, философа и, позднее, — моралиста и пацифиста Лоренца. Поэтому я пытался найти по меньшей мере смягчающие обстоятельства. Действительно, этнические преследования поляков, включая изгнание, отправку на принудительные работы, экзекуции и убийства в Вартеланде (где я тогда жил) были начаты Грейзером уже осенью 1939 года и проводились в течение следующих лет в огромных масштабах; до 1942 года «основная работа» уже была выполнена. Таким образом, исследования, о которых рассказано выше, не давали повода для этих преступлений, скорее они представляли собой дополни- 233 тельное, «научное» обоснование, прикрытие для них. Но я должен согласиться — это слабый аргумент, о чём писали также Фёгер и Ташвер (Foger, Taschwer, 2001: 152-153): в связи с Вартеландом они справедливо отмечают, что «нападение на Советский Союз в 1941 году выдвинуло новые требования к разработкам по расовым проблемам». Гиппиус написал во вступлении к исследованию, что оно «позволяет сделать обоснованный научный прогноз воздействий мероприятий по управлению». И, вероятно, не случайно разработанный Генрихом Гиммлером «генеральный план Восток», который должен был научно обосновать и придать легитимность расово-политическому преобразованию Европы, был одобрен в тот же самый день, когда начались исследования Гиппиуса в Польше.

С течением времени Лоренц занял двойственную позицию по отношению к своему нацистскому прошлому: он переформулировал некоторые спорные высказывания, содержащиеся в его более ранних публикациях, устранил терми ны и содержание, имеющие отношение к национал-социалистической идеологии. Однако, он продолжал считать эти публикации и идеи, высказанные в них, в принципе приемлемыми; на конкретные критические замечания и упрёки политического характера он обычно отвечал уклончиво или защищался. К сожалению, он не оставил после себя более глубокую, самокритичную оценку своего прошлого. Можно предполагать, что причиной этого были внешние обстоятельства того времени: реставраторский общественно-политический настрой в Западной Германии (где Лоренц провёл большую часть жизни в послевоенные годы) склонял его к этой сдержанности».

«Учёные в вихре времени», C. 232-234.

Уже в те годы была ясна вся ненаучность подобных «исследований», но многие западные интеллектуалы в «расовую биологию» верили полной верой, и Лоренц не исключение, причём эти взгляды он сохранил на всю жизнь, и после нацизма. Эти «исследования» с соответствующими оргвыводами, производились с 1940 года, Лоренц участвовал в них в охотку и добровольно. ^[12]

В апреле 1944 Лоренц был взят в плен на восточном фронте, и у него начинается другая жизнь, полностью заслонившая эту.

От этологии к расовой теории

Из назначения Лоренца профессором в Кёнигсберг уже следовало, что он уже вскоре после своего вступления в НСДАП стал сотрудником «Расово-политического ведомства НСДАП» с соизволением произносить речи (Rassenpolitischen Amtes NSDAP mit Redeerlaubnis), которое разрешало соответствующему лицу агитировать в пользу национал-социализма.

…  «Признаки вырождения народа и человечества» («Verfallserscheinungen an Volk und Menschheit»)

В 1939/40 Лоренц написал много статей, в которых идейная близость к набору расистских представлений НС-режима настолько бросается в глаза, что они [эти тексты Лоренца] уже тогда характеризовались его «ближайшими и вернейшими друзьями» как всем известная попытка втереться в доверие к режиму и «самостоятельная опасность для естестествоиспытателя».^[14] Вот как сетовал Лоренц в статье в журнале для учителей «Биолог» (der Biologe):

„Или мы разделим участь динозавров [и вымрем, остановимся в развитии], или мы с нашей неожиданной, нашей нынешней организацией мозга, может быть ещё далеко не достигли высшей ступени развития, есть вопрос исключительно биологической мощности («пробивной силы») нашего народа, его воли к жизни.  Сегодняшнее решение этого вопроса особенно от того, или мы узаконим  своевременную борьбу с явлениями распада в народе и человечестве, происходящими от отсутствия естественного отбора [т.е. нацистскую евгенику], или нет. В этом соревновании за «быть или не быть» немцы находятся на тысячу шагов вперёд от остальных культурных народов“^[15]

«Ежемесячный журнал «Der Biologe», в редакционный совет которого входил Лоренц и в котором он публиковал и свои работы, в то время уже не был «нормальным» научным журналом: с 1939 года (том 8) его соучредителем стала организация СС «Ahnenerbe» («Наследие предков»). Новый ответственный редактор, доктор Вальтер Грайте, имел чин хауптштурмфюрера СС, позже был повышен до штурмбанфюрера⁴».

Следующая публикация 1940 года читается как ещё более чёткое недвусмысленное научное обоснование расистских законов НС-режима. В ней Лоренц обсуждает в том числе необходимость  «искоренения отбросов нации [этически малоценных особей]» и пишет заранее:

«Отказываясь от такой выбраковки, мы не сумеем иссечь болезненные элементы, которые проникают в народное тело и распространяются в нём (если использовать биологическую аналогию) как клетки злокачественной опухоли, и по той же причине.  (…). [Обычно говорят, что] необходимо установить способствующие мутациям факторы [превращающие людей в эти самые «злокачественные клетки], так что прогресс в их изучении и выключении является самой важной частью расовой гигиены (…). Этому я должен противопоставить [свой тезис], что за время доместикации [и связанного с ней вырождения] никакого учащения  мутаций не произошло, произошло лишь упразднение естественного отбора, оно одно привело к увеличению числа имеющихся у нас мутаций и виновно в нашей гиперчувствительности к вредным элементам. Расовая гигиена должна стремиться к чёткому отделению и искоренению этически неполноценных особей, как это уже делается сейчас.“

Эти же тезисы Лоренц развивает и в 1973 году [только поделикатней]:

«Гибельный рост злокачественных опухолей основывается, как уже объяснялось,  на том, что некоторые защитные меры против раковых клеток отказывают,  или делаются неэффективными против раковых клеток и уже не защищают организм от наступления этих «асоциальных» клеток. Только когда окружающие ткани воспринимают эти клетки как свои, продолжают их питать, может происходить смертельная инфильтрация опухоли.

Здесь можно провести уже упоминавшуюся аналогию. Человек, у которого нормы поведения в обществе не созрели и пребывают в инфантильном состоянии, неизбежно оказывается паразитом общества [а опасный вольнодумец, к которого они перезрели – по тоой же логике, его врагом, вместо того чтобы быть мотором развития]. Он ожидает как само собой разумеющееся, что будет и дальше наслаждаться попечением взрослых, как это делают дети. (…) Развивающаяся инфантилизация и растущая молодёжная преступность, фактически связанные, как я полагаю, с генетическим вырождением нации, ставят нас перед очень серьёзной опасностью.“

«Расистское мировоззрение как основа нашей государственности» («Der rassische Gedanke als Grundlage unserer Staatsform»)

На взгляды Лоренца наложил свой отпечаток глубокий культурный пессимизм, он много раз повторял жалобы на «оскотинивание людей» в результате отключения механизмов естественного отбора по мере цивилизации общества.

«Мнообразные формы разрушения внедряются в народ и государство благодаря увеличению терпимости к ним, благодаря использованию ими грубых [недозволенных] методов конкуренции в отношении собратьев по виду, как асоциальные клетки раковой опухоли в короткое время обращают в ничто сложную структуру своего «клеточного государства».“

В отличие от Освальда Шпенглера, пессимистически предсказывающего закат Европы, Лоренц развивал на основе генетических и поведенческих знаний возможные положительные перспективы ответа на эти угрозы:

„К счастью, их иссечение [«асоциальных» или «инфантильных элементов] будет достаточно легко для народного врача и гораздо менее опасно для надиндивидуального организма, общества, чем хирургическое вмешательство для каждого отдельного человека. Большая техническая сложность состоит в их распознавании [но это преодолеется прогрессом науки].“

Лоренц не называл те конкретные инстанции, которые должны заниматься «иссечением» этого рода, но в том же 1940 году он писал о политическом строя Германии как об образцовом [с точки зрения предотвращения угрозы вырождения нации]:

„Расистское мировоззрение как основа нашей государственности уже сделало бесконечно много в этом направлении. Нордическое движение уже с давних пор было эмоционально направлено против доместикации человека, все его идеалы таковы, что [при полной победе и реализации] разрушить нависшую над цивилизацией угрозу доместикации людей. [У нацистов было обожествление «первобытного состояния дикого зверя», а «доместицированное», то бишь культурное состояние, рассматривалось как вырождение и угроза.“

Во время споров по поводу присуждения Лоренцу Нобелевской премии многие из этих фактов были неизвестны. Сам Лоренц лгал, отрицая активное сотрудничество с НСДАП, например:

«… я чуждался всякой политики […], у меня не было времени для неё» (Brugge, 1988).

Приверенность же теориям, родившимся в ходе такого сотрудничества, вполне сохранялась, хотя на склоне жизни нобелевский лауреат выражался поделикатней. Используя его авторитет, данные мнения до сих пор пропагандируют неонацисты.

Американский профессор философии и истории науки Theodora J. Kalikow, в 1970-е годы исследовала в Массачусетском университете (Дартмут) влияние других социальных и политических теорий на лоренцевское понимание собственно этологии. Она указывает идеологическую близость Лоренца к нацисткому режиму как «научный оппортунизм», профессионально-биологическая основа которого следующая: Лоренц описывал отличия в инстинктивных реакциях доместицированных животных по сравнению с их дикими предками как симптомы распада и вырождения «дикого типа». Затем он настаивал, что точно тот же процесс доместикации и нисходящего развития идёт и у человека, что вся современная ему цивилизация есть «распад и вырождение» [а нацизм – героическая попытка оздоровить народ]. В заключение Лоренц присоединяется к тягостным для него взглядам на расовую политику и другие детища нацистской партийной программы. Обзор его работ Теодорой Каликов убедительно показывает, что обе идеи с расистским бэкграундом – про «доместикацию людей» и «вырождение цивилизации» Лоренц в полной мере сохранил после 1945 года [тем более что в условиях глобального капитализма они снова в ходу].

Источник «Карьера Конрада Лоренца при национал-социализме»

Про гений и злодейство: PS публикатора

Что тут сказать? С одной стороны, о великих надо знать правду, поскольку мы, обычные люди, склонны брать их в пример, решая «делать жизнь с кого». И хорошо, что стала известна публике и активно обсуждается тёмная сторона жизненной биографии гения, мощно проявленного не в одной только зоологии, этологии, теории эволюции, но также и в философии — Лоренц не зря был последним профессором на кафедре Канта в Кёнигсберге, он внес вклад в эволюционную эпистемологию (наука о познании), дав интересный ответ на тот же вопрос, какой Ленин задал в «Материализме и эмпириокритицизме» — почему, накапливая выводы из данных опыта, строя теории из эмпирических зависимостей и пр., наука пусть зигзагами, но устойчиво движется к истине, а не отдаляется от неё (множа практически полезные фикции)?

Его ответ см. «Оборотную сторону зеркала«, он взаимно-дополнителен к ленинскому и, думаю, оба верны. С другой стороны, даже праведные эмоции раскаяния и стремления изжить грязные и кровавые страницы социальной истории своих стран, как любые эмоции, в первую очередь глушат у охваченных ими личностей разум (что печальней всего, ибо как правило, это лучшие люди данного общества по параметрам ума, знания, честности или совести). Сообщение неприятной правды превращается в моральную панику, из которой родится «новая этика», «культура отмены» и пр., включая, что особенно неприятно, попытки «отмены» затронутых паникой научных дисциплин — классической филологии, физической антропологии (при панике попасть под удар может кто угодно).

Скажем, в контексте этой истории: 2015 г. университет Зальцбурга отменил присвоенную Лоренцу степень почётного доктора. Так делать нельзя (а также снимать мемориальные доски, переименовывать аудитории, убирать памятники и т.д.), это чистой воды лицемерие, тем более что учёные, увеличивающие сумму объективного знания, работают на благо всего человечества знания. Нужно просто добавлять комментарий об этого рода подвигах, на тех же мемориальных досках или памятниках, чтобы мы, обычные люди, задумались, что научный гений и человеческие качества — вещи, находящиеся совсем в разных плоскостях, они не обязательно совмещаются между собой, чтобы это случилось, нужны специальные усилия личности, в несправедливо устроенном обществе всегда связанные с идейным противостоянием ему, отторжением скреп и пр.

А в общем случае гений и злодейство вещи вполне совместные, и общественная оценка, награда и наказание, не должна смешивать одно с другим. Точно также как отрицательные акторы общественной жизни могут время от времени делать что-то хорошее (плохой человек совершает хороший поступок; отдельные меры плохой, несправедливой, угнетательской власти оказываются правильными, полезными для интересов страны и людей etc.): это следует замечать, не забывать оценить как хорошее на волне общего отрицательного отношения к актору — но также и не менять этого отношения. Как и наоборот, позитивные акторы могут делать что-то неправильное, вредное и опасное, и об этом надо говорить прямо.

Примечания