О пропагандистской лжи

Print PDF

В народе есть выражение: “Когда охранитель врёт? Когда открывает рот”. Почему? Есть идейные позиции, которые не защитить без лжи, к ней вынужден будет прибегать всякий, даже квалифицированный историк. Защита нынешней Реставрации и борьба с наследием Великой Русской Революции — одна из них, о чем нижеследующие примеры.

Ленин, патриотизм и национальный вопрос

Скажем, пытаясь запачкать Ленина, А.Р. Дюков даёт ссылку на изложение его доклада в венской «Arbeiterzeitung» («Арбайтерцайтунг» – «Рабочая газета») Виктора Адлера [стоявшей тогда на близких Дюкову – отнюдь не Ленину – шовинистических позициях, за что Ильич в сердцах назвал её газетой «венских предателей социализма» (ПСС, 4 изд., Т. 29, С. 366)], добавив для убедительности, что Ленин пересказ «практически авторизовал».

Это прямая неправда. В репортаже было опущено требование к социалистам центральных держав также отстаивать поражение своего правительства, не только стран Антанты, а также что с шовинизмом неприятельских стран в мировую войну надо бороться не меньше, он ничем не лучше.

Что побудило Ленина обратиться с письмом протеста в редакции «Arbeiterzeitung» и «Vorwärts» («Вперёд»):

«…Заметка создает впечатление, как будто бы я ограничился полемикой против царизма. В действительности же я, будучи убежден, что в мировой войне долг социалистов каждой страны вести беспощадную борьбу с шовинизмом собственной (а не только неприятельской) страны, резко нападал на царизм и в связи с этим говорил о свободе Украины.

Но смысл моих рассуждений совершенно извращается, если ни одним словом не упомянуть о том, что я говорил о крахе II Интернационала, об оппортунизме и против позиции немецкой и австрийской социал-демократии. Девять десятых моего двухчасового реферата были посвящены этой критике».

Причём я уверен на 99%, что это письмо Ал. Дюкову известно, историк он вполне квалифицированный. Так что, как видим, шовинизм и «фэйк-ньюс» нераздельны, что в 1914 г., что в 2025 г.

Вообще иронично, что Дюков, который систематически борется с ложью о Великой Отечественной и Второй мировой войне, поставил себе цель очернить Ленина — создателя того самого государства, что победило в 1945 г. В то время как царизм, уничтоженный Лениным и другими революционерами, не мог победить не то что Германию, а даже Японию (она только начала превращаться в современную страну, но делала это быстрее России).

Я уж не говорю, что всякий патриотизм — дитя революции, для него нужны граждане, при царизме возможны лишь подданные. «Старый порядок», царизм особенно, требует одной лишь верности монарху и держится только на ней, используя «любовь к Отечеству» лишь для манипуляций¹.

«Т. е., говоря просто,— отреагировал на это Горемыкин,— вы хотите предъявить своему царю ультиматум».

На что оскорблённый Сазонов парировал:

«У нас в России не бывает ультиматумов. Нам доступны только верноподданнические чувства²».

Сазонов при этом был вовсе не худшим из лоялистов.

Неслучайно январское шествие рабочего люда столицы к царю с хоругвями, иконами, царскими портретами для рассказа о своей тяжёлой жизни гг. лоялисты восприняли не как патриотическую акцию, подчеркивающую единение народа и царя, но как бунт, нарушение государственного порядка. И благословили расстрел безоружной толпы, как потом одобряли массовые черносотенные убийства — как в Томске, где они подожгли городской театр Королева, куда скрылись преследуемые ими студенты и рабочие, и затем здание управления Сибирской ж. д.

«Несчастных, задыхающихся от дыма, погибавших в пламени, никто не спасал, т. к. пожарной команде работать не дозволяла толпа, продолжавшая убивать и грабить бросавшихся из окон, спускавшихся по трубам, спасавшихся на крыше»,

– писал 26 октября томский «Сибирский вестник».

Один в один с массовым убийством, учинëнным украинскими нацистами в Одессе 2 мая 2014 г.

Владимир Вучичевич-Сибирский. Черносотенный погром 1905 года в Томске. Верноподданные царя убивают патриотов России.

И обращалась с подданными империя соответственно:

«…начало войны [русско-японской] не способствовало развитию чувства гордости за отечество. Поводом к пессимистическим настроениям становилась мобилизация, которая проводилась на редкость бестолково, сопровождалась разорением хозяйств, массовым пьянством мобилизованных.

Писатель В. В. Вересаев, призванный на войну ординатором военного госпиталя в Мукдене, вспоминал, как забирали военнообязанных в Тульской губернии:

«В конце апреля по нашей губернии была объявлена мобилизация. О ней глухо говорили, ее ждали уже недели три, но все хранилось в глубочайшем секрете. И вдруг, как ураган, она ударила по губернии. В деревнях людей брали прямо с поля, от сохи. В городе полиция глухою ночью звонилась в квартиры, вручала призываемым билеты и приказывала немедленно явиться в участок. У одного знакомого инженера взяли одновременно всю его прислугу: лакея, кучера и повара. Сам он в это время был в отлучке, — полиция взломала его стол, достала паспорты призванных и всех их увела. Было что-то равнодушно-свирепое в этой непонятной торопливости. Людей выхватывали из дела на полном его ходу, не давали времени ни устроить его, ни ликвидировать. Людей брали, а за ними оставались бессмысленно разоренные хозяйства и разрушенные благополучия…

По всему городу стояли плач и стоны. Здесь и там вспыхивали короткие, быстрые драмы. У одного призванного заводского рабочего была жена с пороком сердца и пятеро ребят; когда пришла повестка о призыве, с женою от волнения и горя сделался паралич сердца, и она тут же умерла; муж поглядел на труп, на ребят, пошел в сарай и повесился.

Другой призванный, вдовец с тремя детьми, плакал и кричал в присутствии:

– А с ребятами что мне делать? Научите, покажите!.. Ведь они тут без меня с голоду передохнут!»

Описанная Вересаевым картина мобилизации 1904 года соответствовала зарисовкам А. Энгельгардта 1877 года, когда точно так же по ночам разносили крестьянам предписания поутру явиться к военному начальству, невзирая на то, что у мобилизованных остаются семьи без средств к существованию:

«Государственнический патриотизм предписывает воинскую повинность воспринимать как благородную обязанность защищать отечество, вот только ее принудительный характер раскрывает насильственную, крепостническую природу мобилизации»³..

Промежуточные итоги колониальной войны, на которую вышеописанным способом забирали людей, подвёл историк Иван Матвеевич Катаев — в отличие от Ал. Дюкова не пропагандист, а просто академической историк, аполитичный знаток своего дела:

«Теперь всякий знает, что эта война с ее бесчисленными жертвами была совсем не нужна для отечества, что ее затеяла кучка сильных людей, которые, прикрываясь благом отечества, преследовали лишь свои корыстные цели.

К несчастию это знали и многие из погибших в бою. И вот сознание, что они умирают за счастье и славу своей родины, не могло служить им утешением в последние минуты жизни. Напротив, они умирали с проклятием на устах виновникам войны, которая привела Россию к невиданному доселе позору…

Но, как и всякое тяжелое несчастие, война явилась поучительным уроком для многих русских людей. Они стали понимать, что можно злоупотреблять этим призывом «за веру, царя и отечество», можно обманывать им народ, толкать его на разорение и несчастие. Мало того, пользуясь этим призывом, можно толкнуть невежественных людей на преступление, зверский разбой и погром.

Кто не знает про страшные «черные дни» в октябре месяце 1905 г., которые облетели Москву, Петербург и едва ли не все другие города России?..

Под прикрытием этого призыва темные силы в стране ополчились на всех, кто стремился к новым и справедливым порядкам в России. Таких людей травили, убивали, растерзывали на улице среди белого дня. И, что замечательно при этом, перед или во время зверской расправы с несчастными жертвами во многих случаях толпа кричала «ура», пела «Боже, царя храни», служила молебны.

Если под видом защиты православия, самодержавия и отечества могут происходить вопиющие преступления и даже зверские убийства, то очевидно, что тут что-то не ладно…

Мы призываем сплоченными силами добиваться нового, одинакового и справедливого для всех государственного порядка, стоять за народную власть, за свободное отечество, за свободную Россию. В этом должен заключаться истинный патриотизм для всякого русского человека»⁴.

Поэтому требуемый Ал. Дюковым патриотизм стал возможен для русских и других народов империи лишь после (и вследствие) революции, до этого подобные требования с точки зрения логики представляли собой contradictio in adjecto, противоречие в определении, и вот характерный пример почему.

«…Автор стандартных работ, посвященных антропологии великороссов, В.В. Воробьев трагически погиб 17 декабря 1905 года: как врач, он считал своим долгом помогать раненым в уличных столкновениях в ходе декабрьского Московского восстания, за что был застрелен полицейским приставом Ермоловым в собственной квартире на глазах у жены и соседей».

Марина Могильнер. Homo imperii. История физической антропологии в России (конец XIX — начало XX в.). М.: НЛО, 2008. С.246.

Это одна из множества иллюстраций, что даже «чистая публика» в царской России была лишь подданными: придерживающийся умеренных либеральных взглядов уважаемый профессор-медик мог быть застрелен без суда и следствия рядовым представителем власти. О рабочих, их жёнах и детях, тем паче крестьянах, я уж не говорю.

В связи с чем стоит сравнить художественные формы выражения патриотического чувства (по словам биолога А. А. Любищева, опаснейшей из добродетелей) в советское время и при царе, в связи с одной и той же Крымской войной.

О праве наций на самоопределение

Другой важный момент. Дюков периодически пинает Ленина за то, что тот выступал «за свободу Украины» и вешает на него и других коммунистов вину за нынешнюю националистическую, бандеровскую Украину. Но что именно говорил и писал Ленин «о свободе Украины»⁵?

«Создание самостоятельного и независимого национального государства остаётся пока в России привилегией одной только великорусской нации. Мы, великорусские пролетарии, не защищаем никаких привилегий, не защищаем и этой привилегии. Мы боремся на почве данного государства, объединяем рабочих всех наций данного государства, мы не можем ручаться за тот или иной путь национального развития, мы через все возможные пути идём к своей классовой цели.

Но идти к этой цели нельзя, не борясь со всяким национализмом и не отстаивая равенства различных наций. Суждено ли, например, Украине составить самостоятельное государство, это зависит от 1000 факторов, не известных заранее. И, не пытаясь «гадать» попусту, мы твёрдо стоим на том, что несомненно: право Украины на такое государство. Мы уважаем это право, мы не поддерживаем привилегий великоросса над украинцами, мы воспитываем массы в духе признания этого права, в духе отрицания государственных привилегий какой бы то ни было нации.

В скачках, которые переживали все страны в эпоху буржуазных революций, столкновения и борьба из-за права на национальное государство возможны и вероятны. Мы, пролетарии, заранее объявляем себя противниками великорусских привилегий и в этом направлении ведём всю свою пропаганду и агитацию».

(«О праве наций на самоопределение», февраль-март 1914 г.).

Иными словами, никакой «государствообразующий» (стыдливый эвфемизм для «господствующего», оправдание шовинизма) народ не имеет права держаться за названную привилегию, особенно если соответствующее государство систематически подавляет язык, культуру, иные проявления национального бытия “инородцев” (к ним власти относили и украинцев).

И коммунисты должны это право отстаивать. При это они не обязаны поддерживать отделение. Если коммунисты и могут поддерживать создание какой-либо нацией отдельного государства, то только при гегемонии коммунистов в соответствующем национальном движении и создании советской республики, дружественной Советской России, какими в 1917-1919 гг. могли стать красные Венгрия, Латвия, Эстония и Финляндия⁶. Иной путь будет самоубийственным. См. об отличиях самоопределения буржуазной нации «по Вильсону» от советского «по Ленину».

Как это требование применить к нынешней ситуации независимой Украины? Там, как мы знаем, победившие после «революции на граните» 1990 г. антисоветчики навязывают населению бандеровскую идеологию, включая начавшееся в 1991-1996 гг. установление прямой преемственности с «Украинской державой» бывших нацистских коллаборантов и тогдашних црушных деятелей. Отсюда стремление  уничтожить полностью советские ценности и русскую культуру (русский – язык межнационального общения в СССР, в том числе язык коммунистической идеи), не говоря о коммунизме, запрещëнном полностью с переворота 2014 г., и фашизации публичного пространства, начавшейся ещё до майдана.

Естественная (и даже интегральная) часть всего этого – подавление национальной жизни всех считающих себя советскими или русскими; следуя ленинской мысли, мы, коммунисты, в текущей ситуации должны поддерживать угнетённых «государствообразующими» бандеровцами-евроинтеграторами (не хочу их называть «украинцами», ибо есть советские украинцы и их государство – УССР), т.е. поддерживать освобождение Крыма и антифашистское восстание Юго-Востока. Так что никаких противоречий между отстаиванием коммунистами возможности существования украинского государства в начале прошлого века и нынешней борьбой против бандеровской Украины нет: в обоих случаях речь идёт о борьбе за равные национальные права и против угнетения одних наций другими.

Пример с 1500-летием Киева

В другом месте Александр Дюков в рамках борьбы с национальной политикой СССР фантазирует, дескать, «украинские науковцы выдумали 1500-летие Киева», убедили власти это отпраздновать, в честь чего «выбили медаль с гигантским Шевченко». Казалось бы проще всего, глянуть в вики описание медали, изображенной, на минуточку, в его посте:

««На лицевую сторону на фоне развёрнутых знамён и расходящихся лучей наносилось изображение монумента в честь Великой Октябрьской социалистической революции, воздвигнутого в городе Киеве (снесён в 1991 году). В верхней части по окружности располагалась надпись: «В память 1500-летия Киева» В верхней части оборотной стороны располагалось изображение аверса медали «Золотая Звезда», под ней – двухстрочная надпись: «ГОРОДУ-ГЕРОЮ СЛАВА!». В нижней части располагалось изображение здания Верховного Совета Украинской ССР».

Там Ленин, а не Шевченко! И участники борьбы за Советскую власть, лютые враги любых укронаци, как и отечественных черносотенцев. Но ненависть ослепляет, а все трое ему равно ненавистны.

Киевские «науковцы» выполняли волю Москвы и центральной, т.е. русской, власти, неслучайно первым этой медалью наградили Л. И. Брежнева. И вишенка на торте: киевская медаль была третьей (и последней) юбилейной медалью в честь образования городов, после медалей 800-летия Москвы и 250-летия Ленинграда. И автор идеи, что Киеву 1500 лет – москвич академик Рыбаков, известный лжеученый и русский черносотенец… то есть, пардон, «патриот» примерно того же качества, что и Алекандр Дюков; увы, в позднем СССР и такие могли сделать карьеру.

Причём в данном случае это не целиком выдумка: место для укреплённых поселений очень удобное, археология их наличие в этом месте показывает, а что с позднее возникшим Киевом (первоначально хазарской факторией) эти городища не имеют ничего общего ни этнически, ни культурно, ни политически — так подобным образом сову на глобус натягивают все национал-патриоты, во всех странах… И да, как плод советской эпохи, историю с 1500-летием Киева опровергают сами же укронаци, неотличимые здесь от их русских аналогов.

Когда пропагандист вытесняет исследователя

И, наконец, last иге not least: как Александр Дюков работает с источниками, когда охранитель в нём вытесняет историка. Скажем в сводном посте он выставил Довженко украинским националистом и русофобом, мол советская власть таких пригревала и выращивала. А вот какие записи из дневника Довженко пришлось ему для этого опустить:

О советском народе, украинцах и западных союзниках

Из «Дневниковых записей» Александра Довженко

Александр Петрович Довженко (1894–1956) – автор первых звуковых фильмов в СССР и на Украине: «Звенигора» (1928), «Арсенал» (1929), «Земля» (1930), а также эпохальной картины «За нашу советскую Украину» (1943), фильма «Мичурин» (1949) и др. Сегодня все они – классика украинского советского кино.

Более 35 лет Александр Петрович вел «Дневниковые записи». Это почти 60 бесценных записных книжек и блокнотов, которые с 1957 г. хранятся в личном архиве А.П. Довженко в Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ) и впервые полностью были подготовлены архивом и опубликованы в харьковском издательстве «ФОЛИО» в 2013 г.

Сегодня мы представляем несколько отрывков из дневниковых записей, сделанных во время Великой Отечественной войны. Довженко пишет о стойкости и единстве советского народа, об украинцах, дает точные характеристики лидерам и политике стран-союзников. Краткие, точные наброски не потеряли актуальности и в наше время.

Январь 1942 г., Куйбышев.

«Только наш советский народ, единственный монолитный в своей многонациональности, закаленный в самих безумных трудностях и многолетних жертвах и разных малых и больших нехватках и недостатках, народ с новым взглядом на собственность и государственное, народ, который отказывал себе годами во всем, в чем только можно отказать – только такой народ при такой закаленности может вынести войну с немцами, понести в ней фантастические нечеловеческие потери и страдания, не погибнуть в войне и выйти победителем на чудо всему миру, на долгие годы».

31 мая 1942 г.:

«В школах [на оккупированной территории] запретили Гоголя. Писал по-русски. Нет уже Пушкина и всех русских классиков. Бьют розгами на Правобережье. Закон божий. Кроме Полтавщины».

2 июля 1942 г.

«В чем-то самом дорогом и важном мы, украинцы, безусловно, народ второстепенный, плохой и никудышный. Мы глупый народ и невеликий. Мы народ бесцветный. Наша нелюбовь друг к другу, неуважение, наше отсутствие солидарности и взаимовыручки, наше наплевательство на свою судьбу и судьбу своей культуры абсолютно поразительны и, объективно, абсолютно не вызывают к себе ни у кого хороших чувств, потому что мы их не заслуживаем. Вся наша нечуткость, трусость-малодушие, наше предательство и пилатство, и грубость, и глупость во время всей истории воссоединения Восточной и Западной Украин есть, в сущности говоря, полный обвинительный акт, что-то, чего история не должна нам простить, что-то, за что человечество должно нас презирать, что бы оно человечество, думало о нас.

У нас абсолютно нет правильного проектирования себя в окружающей действительности и в истории. У нас не государственная, не национальная, не народная психика. У нас нет настоящего чувства достоинства, и понятие личной свободы существует у нас, как что-то индивидуально-анархистичное, как чувство воли (отсюда индивидуализм и атаманство), а не как народно-государственное понимание (марксовское) свободы, как осознанной необходимости. Мы – вечные подростки. А Украина наша – вечная вдова. Мы – вдовьи дети».

10 декабря 1943 г.

«Передо мной фотографии из газет – конференция трех союзных государств в Тегеране. Сталин – Рузвельт – Черчилль. На второй фотографии – они же на фоне Ворошилова, Брука, Кенингхема и адмирала Леги.

Я долго рассматривал эти фотографии. Мне почему-то вспомнилось, как когда-то в школе проводились беседы по картинкам. Я думал над фотографиями. Я читал их вместо статей. Я всматриваюсь в каждое лицо, в каждый ракурс, в одежду, в характер морщин, в позы, в прически, в манеру держать ноги, руки, голову, в фотографические композиции в целом и в каждую фигуру. И во взаимоотношения образов – много сказали мне эти фотографии. Они мне сказали больше, чем все «квомюники» и другая газетная эзоповщина. И мне до боли в сердце жалко Сталина. Плохо и тяжело ему было в Тегеране.

Вот сидит «художественный руководитель» трагедии человечества и, в первую очередь, трагедии русского и украинских народов мистер Рузвельт. Он чувствует себя главным поставщиком предприятия. Я вижу, что у него деньги, реквизит, пиротехника. У него много благородства, довольства, покоя и величавой ясности и безукоризненно безошибочной, предварительно обсчитанной, с подведенным балансом страшной игры. Он не чувствует себя ровней. Он самый первый, самый чистый, самый, значит, и богатый, то есть благородный, на планете. Его душа где-то витает в возвышенных сферах. Он штатский, он не то, что Сталин. Он воюет капиталом. Его люди умеют умирать на войне! О! Они умирают в наименьшем числе. Чего им закрывать животами амбразуры вражеских пулеметов, как это делают большевики, которые, безусловно, жить не умели, потому что, разве условия их существования можно назвать жизнью?

Ну, пусть они умирают, если это у них выходит так кинематографично. Да, мистер Сталин, ваши солдаты, дерутся, о’кей, и вы, о, вы, самешательний полководец, фи настоящий воений хений, фи тольшни биться то полного уничтожения наших врагов. Да, к слову, вам бы не помешало начать войну с японом, который тоже является вашим врагом, плиз. Завтра же начинайте, плиз. Работа ваша, консервы наши. […]

Я режиссер, я дегустатор, нормировщик и дозировщик вашей крови, варваров, героев восточного режима. Враги говорят, что я обмишуливаю и презираю вас. Это не есть правда. Разве должна голова презирать кулаки своих рук, или еще что-то в этом роде. О, нет. Я сказал – ваше дело проливать кровь, поскольку, не пролив кровь, не состряпаешь консервы. А там дальше мы будем посмотреть. Мы сделаем народам мир и консервы.

Черчилль сидит в своем кресле глубоко. Он утонул в нем, втянув голову в плечи. Он расселся как старый хищник, как старый кондор. Это сидит Старая Англия, холодная, хищная, умная. Она презирает нас. У нее гордо обвислые челюсти. Глаза ее смотрят далеко вдаль и вперед. В ней нет американского покоя. Она беспокойна. Ей трудно. Она два раза приезжала к сатане за помощью. Старый авантюрист и проходимец, Черчилль готов облететь всю планету хоть пять раз, добраться до самого дьявола, подписать с ним мировую, продать ему душу, чтобы спасти свою большую, мудрую владычицу моря и земель Англию.

Сталин сидит на жертвенном кресле. Он уперся в него ногами и руками, как на корабле в шторм. Он отдельно. Он чужой. К нему нет искреннего отношения. Он один. Ему нужно улыбаться. И он это делает с колоссальным трудом. Он не умеет этого. У него заняты руки, и фуражка повернута не на ту сторону. Он от них отдельно. Низшая грубая сила. Рузвельт даже отвернулся от него, скривившись. Он кажется простоватым среди них. Ворошилов хочет поддержать его вес. Он надулся и грозно выпрямился.

Пусть никто мне не говорит, что на этой конференции была дружба или душевное единство, или солидарность жизненных планов. Нет, не было здесь этого. Это разные миры, персонифицированные в разных символичных фигурах, сидели на разных стульях, замышляли разное зло на других во имя спасения своих государств от грозы и разрухи. Тяжко было бедному Сталину в этом обществе».

Юрий Иванович Яновский

Не ранее 5 ноября 1943 г.

«Юра Яновский читает обращение – проект украинского к русскому народу. Нужен абзац, в котором подчеркивалось бы, что без помощи русского народа украинский народ погиб бы в войне».

О.А. Шашкова, Л.Н. Бодрова, Российский государственный архиве литературы и искусства (РГАЛИ).

Член Воронежского фронта Н. С. Хрущев (второй справа на фото) беседует на фронтовых позициях с председателем УСНК УССР генерал-лейтенантом Л. Р. Кориниецом, писателями Н. П. Бажаном, М. Ф. Рыльским и кинорежиссером А. П. Довженко (справа на фото). Действующая армия, лето 1943 года. Источник: ГОСКАТАЛОГ.РФ (13139704).

Контекст дневниковых записей и “угол зрения” пропагандиста

Из записей, опущенных Дюковым, ясно видно, что Александр Петрович безусловный советский патриот и никак не националист/русофоб, иначе не стал бы в дневнике негативно оценивать запрет всего русского при оккупантах и давать идею письма к русскому народу. Да и украинизировать «Щорса» ему велел Сталин, сказав, что за ним долг – создать украинского «Чапаева».

А неприязненные отзывы в адрес других наций именно в записях для себя, сугубо частные. Они были растиражированы только вследствие гибели СССР и были использованы (в том числе Дюковым) именно для разжигания — вместе с антисоветизмом — и национальной вражды (друг без друга они не бывают), и вполне объяснимы в рамках другой гипотезы, не украинского национализма.

В каждом из нас есть худшее, то что Есенин называл «чёрный человек». Когда оно временами берёт верх, рождая разного рода страх, раздражение, ненависть (а человек так устроен, что они чаще всего направляются по признаку принадлежности, в том числе национальной), его надо куда-то деть, чтобы жить не мешало, не завладело тобой полностью. Записи в дневнике, невозможные к публикации в советских условиях — лучшее средство для этого как сейчас анонимный «сброс» в Интернете.

У Довженко же это осложнялось и усиливалось его УНРовским прошлым — даже великий Аллах не сделает бывшее небывшим. Что говорит за то что он эти чувства и это прошлое сбрасывал, когда не мог справиться, а не культивировал (как сделал бы националист)? То что он, будучи по профессии писателем, драматургом, сценаристом, никогда не облекал этой дряни в художественную форму (и даже не пробовал), т. е. никогда не пытался выпустить этого из частной жизни в публичное пространство. Националист обязательно бы это сделал, пусть даже в стол, и репрессии б не испугали (как какой-нибудь Иван Дзюба или Василь Стус). Так что это всего лишь очередная — хотя и качественная — попытка натягивания совы на глобус.

Забавно, что г-н историк, изо всех сил борющийся с советским наследием и советскими симпатиями, оказывается настоящим наследником советской системы в одной из худших деталей тогдашней реальности — именно, готовности общества и начальства судить об общественной позиции и/или лояльности кого-либо на основе подробностей частной жизни, узнанных через замочную скважину. Записи в дневнике именно таковы, как и доносы агентов «о настроениях в среде писателей».

Понятно, всё это стало возможным лишь в ситуации разгрома нашего общего дома — СССР, когда уже нет ни дверей, ни замка, ни скважины; однако историк должен бы понимать, что это и анахроним, и несовместимо с нынешним пониманием, что любовь/нелюбовь⁷ к кому-то твоё личное дело, если только она не превращается в общественно значимые поступки. За настроения судить нельзя, в том числе потому что на 9/10 они — продукт ситуации, а не следствие собственных качеств и убеждений личности. В отличие от стихов, пьес, поэм, публичных писем и прочих плодов деятельности, предназначенных всем и каждому.

И да, повторю: подбор подтверждений для рабочей гипотезы недопустим для учёного — необходимо рассмотрение всех относящихся к делу фактов, причём начать надо с тех которые потенциально опровергают эту гипотезу и поддерживают конкурирующую. В случае с Довженко — что он изжил своё прошлое и был советским патриотом, интернационалистом, в том числе в неприязни — записи из дневника показывают, что достаётся всем, включая украинцев.

Судя по тому же дневнику, он считал себя «внутренним коммунистом». Искус национализма у него был, но идеологию «этнического куркульства» он отвергал напрочь. А именно её — вместе с ОУН, УВВ и прочей коричневой «славой нации» пробовала насадить на Украине патронируемая Западом иммиграция, его орудие в «холодной войне». Сперва через диссидентов, но неудачно: она смогла это начать делать как следует лишь года с 1990-1991 г., когда советский социализм — вместе с дружбой народов — был предан в союзном центре (начиная с него стали сжигать всё чему поклонялись и поклонились всему что сжигали ранее), и однотипные настроения победили 12 июня 1990 г. в России.

И самое главное. Александр Петрович вместе с прочими представителями ненавидимой Дюковым «советской нацинтеллигенции⁸» защищал советскую Родину в Великую Отечественную войну. «Русские патриоты» из числа «белых рыцарей», вроде защищаемого им Ильина etc. в 1930-40е гг. были на противоположной стороне. Не без исключений, конечно, но это те ласточки, что не делают весны.

Примечания