Как общества служат зеркалами друг другу: схизмогенез у индейских народов США

Print PDF

Давид Гребер, Давид Венгроу

«Взглянем поближе на то, что мы могли бы в веберианском смысле назвать «духом» охотников-собирателей Северной Калифорнии. По сути, речь идет о наборе этических императивов, перечисленных Голдшмидтом:

«моральное требование трудиться и, в целом, в более широком смысле стремиться к получению выгоды; моральное требование самоотречения, а также индивидуализация моральной ответственности» [23].

На этих установках было основано стремление к автономии личности, столь же абсолютной, как и у бушменов Калахари, но принимавшее совершенно иную форму. Мужчины юрок всеми силами старались избежать ситуации, в которой они оказались бы кому-то должны или были бы связаны постоянными обязательствами. Не приветствовалось даже коллективное управление ресурсами. Территории, на которых занимались охотой и собирательством, находились в частной собственности; если владельцам не хватало денег, они могли сдавать их в аренду.

Собственность была священна, но не только в правовом смысле (согласно местным законам, браконьеров ждала смерть). Она также имела духовную ценность. Мужчины юрок часто проводили долгие часы в медитации над деньгами, а наиболее значимые предметы роскоши — драгоценные шкуры и обсидиановые клинки, которые демонстрировали только во время праздников, — были сакральными. Посторонних наблюдателей также поражало, что юрок в буквальном смысле вели себя как пуритане: как сообщает Голдшмидт, амбициозных мужчин юрок

«призывали не потакать своим слабостям, будь то еда, секс, игры или безделье».

Индеец юрок на каноэ. Р.Тринити, 1923 г.

Обжорство считалось «вульгарным». Молодым мужчинам и женщинам рассказывали о необходимости принимать пищу медленно и в умеренных количествах, чтобы тело оставалось стройным и подтянутым. Состоятельные мужчины юрок каждый день собирались в индейских сухих парильнях, где проходили проверку на аскетизм: чтобы попасть внутрь, требовалось пролезть вперед головой через крошечное отверстие, что не смог бы сделать человек с избыточным весом.

Трапезы были скудными и спартанскими, украшения — простыми, танцы — скромными и сдержанными. Не существовало наследуемых званий и титулов. Даже те, кому богатство переходило по наследству, постоянно подчеркивали свое трудолюбие, бережливость и личные достижения. Несмотря на то, что богачи должны были проявлять щедрость по отношению к менее удачливым соплеменникам, а также заботиться о своем имуществе и земле, их обязанности в этом отношении были гораздо менее обременительными, чем в других обществах охотников-собирателей.

Напротив, жители Cеверо-Западного побережья с удовольствием демонстрировали богатства посторонним. Европейским этнологам они прежде всего известны своими праздниками, которые назывались потлач. Обычно их устраивали аристократы по случаю получения нового благородного титула (за свою жизнь знать обычно приобретала множество подобных титулов).

Во время праздника они при помощи широких жестов стремились показать свое величие и презрение к мирским благам, обрушивая на соперников галлоны рыбьего жира, огромное количество ягод и жирной рыбы. Эти праздники были ареной драматичных состязаний, кульминацией которых иногда становилось демонстративное уничтожение старинных медных щитов и других сокровищ, а на рубеже XIX века, в период первых контактов с колонизаторами, они могли закончиться принесением в жертву рабов. Все эти сокровища были уникальными; среди них не было ничего, что напоминало бы деньги. Потлач был поводом для обжорства и потакания своим слабостям, после «жирных пиршеств» тело лоснилось и становилось тучным. Аристократы часто сравнивали себя с горами, а преподнесенные ими дары — с каменными глыбами, скатывавшимися с них, чтобы сплющить и сокрушить их соперников.

Из всех групп Cеверо-Западного побережья больше всего мы знаем о кваквакьавакв (квакиутль)¹, среди которых проводил свое полевое исследование Боас. Квакиутль прославились пышной декоративностью своего искусства — любовью к двойным, скрывающимися одна за другой, маскам — и театральными сценическими эффектами. Они включали фальшивую кровь, потайные двери и жестоких клоунов-стражников и использовались в ритуалах. Судя по всему, тот же этос был присущ и всем их соседям, в том числе нутка, хайда и цимшиан: столь же впечатляющие предметы материальной культуры и театрализованные постановки были распространены на территории от Аляски на севере до штата Вашингтон на юге. Они также имели аналогичную социальную структуру, состоявшую из знати, простолюдинов и рабов.

По всему региону, представлявшему собой полоску земли протяженностью в полторы тысячи миль от дельты реки Коппер до мыса Мендосино, была распространена практика межгрупповых набегов с целью захвата рабов, уходившая корнями в незапамятные времена.

Во всех обществах Cеверо-Западного побережья только знать обладала ритуальной прерогативой общения с духами-хранителями, которые давали доступ к аристократическим титулам и право держать рабов, захваченных во время набегов. Простолюдины, в том числе выдающиеся художники и ремесленники, были свободны в выборе знатного дома, к которому хотели бы примкнуть; вожди добивались их лояльности, устраивая пиры и развлечения, вовлекая тем самым в символическое участие в своих героических приключениях.

«Хорошо заботься о своих людях, — такой совет получил молодой вождь нуу-ча-нульт (нутка) от своего старшего товарища, — ты ничто, если твои люди не любят тебя» [24].

Во многих отношениях аристократы Cеверо-Западного побережья своим поведением напоминают донов мафии с их строгим кодексом чести и патрон-клиентскими отношениями; или можно вспомнить социологическое понятие «придворного общества»² — формы социальной организации характерной, например, для феодальной Сицилии, откуда мафия и позаимствовала многие из своих культурных кодов [25]. Но общество охотников-собирателей мы привыкли представлять себе совершенно иначе. Конечно, число подданных этих «королей-рыбаков» редко превышало 100 – 200 человек, что ненамного больше населения калифорнийской деревни; как в северо-западном, так и в калифорнийском культурном ареале отсутствовала какая-либо всеохватная политическая, экономическая или религиозная организация. Но такая организация существовала в рамках небольших сообществ, и в них социальная жизнь подчинялась самым разным принципам.

Всё это приводит к тому, что привычка антропологов объединять знать юрок и художников квакиутль в единую категорию «собирателей общества изобилия» или «сложных охотников-собирателей» представляется довольно глупой: это всё равно, что отнести техасского нефтяника и средневекового египетского поэта к категории «сложных земледельцев» на том основании, что оба они едят много мучного.

Но как мы объясним различия между двумя этими культурными ареалами? Начнем ли мы с институциональной структуры (на Северо-Западном побережье существовала система рангов и большое значение придавалось потлачу; в Калифорнии важную роль играли деньги и частная собственность) и затем попытаемся понять, каким образом она способствовала формированию этоса каждого из обществ? Или же сначала формируется этос — определенное представление о природе человека и его роли в космологическом порядке, — а затем из него вырастают институциональные структуры? Или же различия в институциональной структуре и этосе — всего лишь следствие различных способов технической адаптации к окружающей среде?

Перед нами встают фундаментальные вопросы о природе человеческого общества. Теоретики бьются над ними на протяжении столетий, и, вероятно, эти битвы не утихнут и в грядущие века. Если говорить на профессиональном жаргоне, нас интересует, что в конечном счете определяет устройство общества: экономические факторы, организационные императивы или культурные смыслы и идеи? Вслед за Моссом предложим и четвертый вариант. Возможно, общества определяют себя, выстраивают и воспроизводят в первую очередь с оглядкой друг на друга?

От ответа на этот вопрос зависит многое. Возможно, на основании истории коренных народов тихоокеанского побережья нельзя судить о том, как жили «протоземледельцы» Плодородного полумесяца около 10000 лет назад. Но их история может пролить свет на другие культурные процессы, которые, как мы уже выяснили, столь же, если не более, длительны: результатом этих процессов стало то, что некоторые народы охотников-собирателей в какой-то момент примирились с постоянным неравенством, существованием структур господства и потерей свободы.

Давайте по очереди рассмотрим возможные объяснения.

Прежде всего бросается в глаза то, что в Калифорнии, в отличие от Cеверо-Западного побережья, отсутствовали формальные ранги и институт потлача. Второе вытекает из первого. Конечно, в Калифорнии происходили пиры и праздники, но так как там не существовало системы титулов, то и отсутствовали почти все отличительные признаки потлача: разделение на «высокую» и «низкую» кухни, рассадка и обслуживание гостей в соответствии с их положением в иерархии, обязательное употребление жирной пищи, соревнование в дарах, речи с самовосхваленинием и какие-либо другие внешние проявления соперничества между аристократами, сражающимися за титульные привилегии [26].

Сезонные собрания калифорнийских племен во многом представляли собой полную противоположность потлача. На них подавали не деликатесы, а повседневную пищу; ритуальные танцы не регламентировались и не выглядели угрожающе, а, напротив, были веселыми, часто в ходе танцев в шутливой форме стирались границы между мужчинами и женщинами, детьми и взрослыми (по всей видимости, это был один из немногих моментов, когда в остальное время сдержанные юрок позволяли себе немного расслабиться). Вместо того чтобы приносить в жертву или преподносить своим врагам в дар ценности — обсидиановые клинки и оленьи шкуры (тем самым бросая вызов сопернику или оскорбляя его), местные жители аккуратно разворачивали их и передавали временным «лидерам танцев», как бы стремясь избежать излишнего внимания к своей персоне [27].

Безусловно, калифорнийские старосты получали определенную выгоду от организации подобных праздников: они заводили связи и укрепляли репутацию, что в будущем могло означать новые возможности для заработка [28]. Насколько могло показаться, что спонсирование праздника направлено на восхваление себя, настолько сами спонсоры старались максимально принизить свою роль. Да и в целом приписывание им тайного стремления к наживе выглядит крайним упрощением и даже оскорблением, учитывая, что во время калифорнийских торговых праздников и «танцев с оленьими шкурами» происходило реальное перераспределение ресурсов и у нас есть сведения, указывающие на то, что эти мероприятия играли важную роль в сплочении групп из соседних поселений [29].

Получается, мы имеем дело с одним и тем же базовым институтом («перераспределительным праздником»), который в двух разных случаях функционировал совершенно по-разному? Или же речь идет о двух абсолютно разных или даже противоположных институтах, потлаче и анти-потлаче? Как это выяснить? Очевидно, вопрос гораздо шире и касается самого характера «культурных ареалов» и того, что образует рубеж или границу между ними. Мы ищем ключ к решению этой проблемы. Он лежит в институте рабства, бывшего повсеместно распространенным на Cеверо-Западном побережье, но отсутствовавшего в Калифорнии, к югу от реки Кламат.

На Cеверо-Западном побережье рабы рубили лес и таскали воду, но прежде всего они участвовали в массовом промысле, очистке и переработке лосося и других анадромных видов рыб. В настоящее время нет единого мнения о том, когда именно местное население начало практиковать рабство. Первые европейские описания этого региона датируются концом XVIII века — они сообщают о рабах, но также содержат некоторое удивление, потому что в остальных частях Северной Америки полноценное рабство было довольно необычным явлением [тут гг. авторы лакируют действительность, представляя живых индейцев «благородными дикарями» — рабство для них было естественно, но при желании всегда можно найти повод назвать его не вполне полноценным]. Согласно этим сообщениям, около четверти коренного населения Северо-Западного побережья составляли рабы — примерно столько же, сколько и в Римской империи, Афинах классического периода и на хлопковых плантациях Юга США. Более того, рабство на Северо-Западном побережье было наследственным: если вы были рабом, то вашим детям была уготована такая же участь [30].

Мы располагаем ограниченными источниками, поэтому существует вероятность того, что описанная европейцами ситуация была относительно новой для данного региона. Тем не менее современные археологические и этноисторические исследования показывают, что институт рабства на Северо-Западном побережье имеет очень древнюю историю, которая началась за много столетий до прибытия кораблей европейцев в пролив Нутка для торговли шкурками выдры и одеялами.

Раздел, в котором мы говорим о природе рабства и «способах производства» в целом

Невероятно сложно «найти» свидетельства существования рабства, не имея под рукой письменных источников и опираясь только на археологические данные. Но если говорить о Западном побережье, то там мы по крайней мере видим, как много элементов, из которых впоследствии сложился институт рабства, возникли примерно в одно и то же время, около 1850 года до н. э., во время так называемого среднего тихоокеанского периода³. В этот период начинается массовая добыча анадромных видов рыб, которыми очень богат этот регион — путешественники более поздних периодов рассказывали, что лосося было настолько много, что из-за него даже не было видно воды, — из-за чего сильно вырастал спрос на рабочую силу. Вероятно, не является совпадением, что в это же время появляются первые признаки ведения боевых действий, строительства оборонительных сооружений и расширения торговых связей [31]. На это указывают и другие свидетельства.

Кладбища среднего тихоокеанского периода (между 1850 годом до н. э. и 200 годом н. э.) демонстрируют значительные различия в отношении к мертвым, чего не наблюдалось в прежние периоды. С одной стороны, мы видим привилегированные захоронения, тела в них украшены в соответствии с формальными правилами и находятся в несколько макабрических позах (в сидячем, полулежачем или каком-то другом зафиксированном положении), которые, предположительно, отсылают к строгой иерархии ритуальных поз и манер среди живых. С другой стороны — иная крайность: тела отдельных людей покалечены, из человеческих костей сделаны орудия и различные емкости, люди использованы в качестве «подношения» как погребальная утварь (то есть принесены в жертву). В целом складывается впечатление, что существовал широкий спектр формализованных статусов, начиная от людей самого высокого звания и заканчивая теми, чья жизнь и смерть не имели особого значения [32].

Переходя к Калифорнии, можем сразу отметить, что там в этот период ничего подобного не существовало. К югу от мыса Мендосино в средний тихоокеанский период всё было действительно «тихо». Но мы не можем объяснить эти различия отсутствием контактов между жителями двух регионов. Напротив, археологические находки и лингвистические данные свидетельствуют о том, что люди активно перемещались практически по всему Западному побережью. На тот момент прибрежные и островные общества уже вели оживленную морскую торговлю при помощи каноэ, обменивались драгоценностями — бусами из ракушек, медью, обсидианом, а также органическими товарами, которые перемещались между различными природными зонами тихоокеанского побережья. Многочисленные свидетельства также указывают на то, что войны и торговля между группами сопровождались перемещением пленников. Уже в 1500 году до н.э. на некоторых участках береговой линии моря Селиш были возведены защитные сооружения и укрытия — очевидно, на случай нападения [33].

Пока что мы говорили о рабстве, не давая определения этому понятию, что несколько опрометчиво, поскольку америндское рабство имело некоторые особенности, сильно отличавшие его от рабства в греческих или римских домохозяйствах, не говоря уже о рабстве на плантациях европейцев в Карибском бассейне или на Юге США. Хотя для коренных народов обеих Америк рабство в любом виде было довольно необычным институтом [как написал бы в таких случаях В.И.Ленин, «хи-хи ха-ха!»], существовали некоторые отличительные особенности америндского рабовладения, которые, пусть и в самом общем виде, встречались практически по всему континенту, в том числе в тропиках, где наиболее ранние испанские источники фиксируют местные формы рабства еще с XV века н.э. Бразильский антрополог Фернандо Сантос-Гранеро предложил термин для обозначения обществ американских индейцев, в которых встречались эти особенности. Он называет их «обществами захвата» (capturing societies) [34].

Прежде чем разобраться, что же он имеет в виду, давайте дадим определение самому рабству. От крепостного, батрака, пленника или заключенного раба отличает отсутствие социальных связей. По крайней мере с правовой точки зрения у рабов нет семьи, рода, сообщества; они не могут давать обещания или устанавливать постоянные связи с другими людьми. Вот почему английское слово free («свободный») происходит от корня со значением friend («друг»). Рабы не могли иметь друзей, потому что они не могли брать на себя обязательства перед другими людьми. Они полностью подчиняются чужой власти, и их единственная обязанность — выполнять приказания хозяина. Если римскому легионеру, захваченному в плен и превращенному в раба, удавалось бежать и вернуться домой, то ему предстояло пройти через сложный процесс восстановления всех своих социальных связей, в том числе заново сочетаться браком с женой, поскольку считалось, что акт порабощения разрывает все существовавшие прежде связи. Орландо Паттерсон, социолог из Вест-Индии, называет такое состояние «социальной смертью» [35].

Неудивительно, что, как правило, рабами становятся военнопленные, оказавшиеся вдали от дома, среди людей, которые им ничего не должны. Есть и другая, практическая, причина для превращения пленников в рабов. Хозяину необходимо следить, чтобы рабы были в хорошей физической форме и могли работать. Большинство людей нуждаются в тщательном уходе и большом количестве ресурсов, а до достижения двенадцати – пятнадцатилетнего возраста в экономическом плане они скорее приносят убытки. С экономической точки зрения нет особого смысла выращивать рабов — именно поэтому рабов, как правило, захватывают в результате военного нападения (хотя некоторые попадали в рабство за долги, по решению суда или в результате похищения). В этом смысле захватчик рабов похищает годы труда по уходу (caring labour), которым занимались члены другого общества, чтобы вырастить трудоспособного человека [36] [при капитализме сходное похищение многих лет труда по подготовке квалифицированных специалистов, особенно в сфере НИОКР, организуется экономическими средствами].

Что в таком случае объединяет америндские «общества захвата» и отличает их от других рабовладельческих обществ? На первый взгляд, совсем немногое, и уж точно не чрезвычайно разнообразные способы жизнеобеспечения. Как отмечает Сантос-Гранеро, в Северо-Западной Амазонии преобладали оседлые садоводы и рыболовы, проживавшие вдоль крупнейших рек и совершавшие набеги на группы кочующих охотников-собирателей во внутренней части региона. Напротив, в бассейне реки Парагвай полукочевые охотники-собиратели совершали набеги на проживавших в деревнях земледельцев и обращали их в рабство. В Южной Флориде преобладали рыболовы-собиратели (например, калуса), которые постоянно проживали в крупных деревнях, но в определенные времена года перемещались на специальные территории, предназначенные для рыбалки и собирательства, а также совершали набеги на сообщества рыболовов и земледельцев [37].

Классификация этих групп в зависимости от того, сколько они занимались земледелием, рыболовством или охотой, мало что скажет нам об их истории. Что действительно имеет значение с точки зрения динамики изменения власти и ресурсов, так это использование ими организованного насилия для «подпитки» за счет других групп [т.е. самые древние цели рабства заключаются не в эксплуатации труда рабов как индивидов, а в поглощении жизненной энергии других сообществ как целых, антропофагия в широком смысле]. Иногда народы охотников-собирателей — например, гуаикуру в парагвайской пальмовой саванне или калуса во Флорида-Кис — имели военное преимущество над своими соседями-земледельцами. В этом случае захват рабов и взимание дани освобождало часть доминирующего общества от необходимости самостоятельно добывать себе пропитание и поддерживало существование праздных элит. Также это обеспечивало подготовку специализированной касты воинов, которая в свою очередь давала возможность захватывать всё новые ресурсы и получать всё новую дань.

Мы снова видим, насколько наивны попытки классифицировать человеческие общества в зависимости от способа производства. Например, к какой категории нам следует отнести охотников-собирателей, употребляющих в пищу большое количество одомашненных культур, полученных ими в качестве дани от соседнего земледельческого населения? Марксисты, говоря о «способах производства», иногда допускают существование «трибутарного (даннического) способа производства», но последний всегда связывали с развитием аграрных государств и империй в соответствии с третьим томом «Капитала» Маркса [38]. Однако в нашем случае в теоретическом осмыслении нуждается способ производства не только жертв насильственного захвата, но и тех, кто ничего не производил, забирая всё у своих соседей. Постойте. Непроизводящий способ производства? Кажется, здесь есть противоречие. Но это противоречие возникает только в том случае, если мы понимаем «производство» исключительно как создание продуктов питания и товаров. Возможно, нам стоит расширить границы этого понятия.

Для «обществ захвата» обеих Америк пленение рабов само по себе было способом производства, но не в обычном смысле производства калорий. Захватчики почти всегда настаивали на том, что их интересует жизненная сила, или «витальность», рабов — витальность, которая теперь поглощалась группой завоевателей [39]. Можно сказать, что это буквально одно и то же: напрямую или опосредованно эксплуатируя труд других людей, вы живете за счет их жизненной силы; если эти люди обеспечивают вас продовольствием, то вы фактически «едите» эту силу. Но всё несколько сложнее.

Вспомним, как жители Амазонии относились к собственности. Человек присваивает себе плоды природы посредством убийства или кражи, но впоследствии этот первоначальный акт насилия трансформируется в отношения заботы, поскольку он начинает ухаживать за тем, что присвоил. Об угоне рабов местные жители рассуждали в тех же категориях, что и об охоте (традиционно мужском занятии), проводя параллели между пленниками и убитой дичью. Переживших социальную смерть пленников воспринимали скорее как «домашних животных». В ходе ресоциализации, проходившей в домохозяйствах захватчиков, пленников воспитывали, кормили и объясняли им, как следует себя вести. Короче говоря, их одомашнивали (обычно этим занимались женщины).

Если процесс социализации завершался, пленник переставал быть рабом. Однако в некоторых случаях пленников держали в состоянии социальной смерти в течение долгого времени — в качестве постоянного запаса жертв, ожидающих своей настоящей, то есть физической смерти. Обычно таких пленников убивали во время коллективных торжеств (напоминающих потлач у жителей Cеверо-Западного побережья), проходивших под руководством специалистов по ритуалам. Иногда в ходе таких торжеств в пищу употреблялась плоть убитых врагов [40].

Всё это может показаться экзотичным. И всё же заметна перекличка с тем, как в других местах и в другие времена эксплуатируемые люди воспринимают свое положение. Для них боссы, помещики или руководители — это кровососущие вампиры, которые относятся к ним в лучшем случае как к домашним животным, а в худшем — как к скоту. Просто некоторые американские общества буквально воплотили эту метафору. В контексте разговора о «способах производства» или «способах ведения хозяйства» гораздо важнее то, что такого рода эксплуатация часто принимает форму постоянных отношений между обществами. Это почти неизбежное условие рабства, поскольку, обрекая на «социальную смерть» людей, чьи биологические родственники говорят с вами на одном языке и могут легко добраться до места вашего проживания, вы гарантированно создаете себе проблемы.

Вспомним, что первые европейские путешественники, оказавшиеся в Северной и Южной Америке, иногда сравнивали местных мужчин-«дикарей» с европейскими аристократами — поскольку те, подобно аристократам, посвящали почти всё свое время политике, охоте, набегам и войнам с населением соседних территорий. В 1548 году немецкий путешественник говорил об араваках, оседло живущих в Гран-Чако на территории Парагвая, как о крепостных охотниках-собирателях гуаикуру и сравнивал их с

«немецкими крестьянами, которые находятся в такой же зависимости от своих господ».

Он имел в виду, следовательно, что воин гуаикуру особо не отличался от швабского феодального барона, который, скорее всего, дома говорил на французском, регулярно устраивал пиры после охоты и жил за счет труда немецкоязычных крестьян, никогда не прикасаясь к плугу. Возникает вопрос: в какой момент гуаикуру, жившие за счет маиса, маниоки (кассавы) и другой сельскохозяйственной продукции, которую они получали в качестве дани, а также за счет труда рабов, которых они захватывали в результате нападений на отдаленные сообщества, перестали быть просто «охотниками-собирателями» (особенно с учетом того, что они занимались охотой и собирательством, но их добычей становились люди)?

Действительно, они получали сельскохозяйственные продукты в качестве дани от подчиненных им близлежащих деревень, но эти деревни также предоставляли слуг, а нападения на отдаленные деревни совершались с целью захвата женщин, которые могли использоваться в качестве наложниц, нянек и служанок — благодаря этому «принцессы» гуаикуру, чьи тела зачастую были полностью покрыты затейливыми татуировками и спиралевидными рисунками (их ежедневно наносила прислуга), могли посвящать свои дни досугу. Первые испанские путешественники всё время отмечали, что гуаикуру относятся к своим рабам с нежностью и заботой, почти так же, как к попугаям и собакам [41], но что происходило на самом деле? Если рабство представляет собой кражу труда, потраченного другими обществами на воспитание детей, а рабов захватывали главным образом для того, чтобы те заботились о детях и ухаживали за представителями праздного класса, то парадоксальным образом получается, что основной целью пленения рабов в «обществах захвата» было расширение внутренних ресурсов труда по уходу. Какого рода производством занималось общество гуаикуру в конечном счете, так это производством определенных категорий людей: знати, принцесс, воинов, простолюдинов, слуг и так далее [42].

Необходимо подчеркнуть — поскольку это станет чрезвычайно важным по мере развития нашей истории — глубокую амбивалентность (или, возможно, правильнее было бы сказать двойственность) таких отношений заботы (caring relationships). В качестве самоназваний америндские общества обычно использовали слова, которые можно приблизительно перевести как «люди», а европейцы, как правило, называли туземные племена уничижительными выражениями, использовавшимися их соседями (например, слово «эскимосы» означает «люди, которые едят рыбу сырой», а «ирокезы» происходит от алгонкинского слова, означающего «жестокие убийцы»).

Практически все подобные общества гордились своей способностью усыновлять/удочерять детей или пленников — даже если они были выходцами из групп, которые воспринимались как наиболее отсталые, — и посредством заботы и обучения делать из них «нормальных» людей. Получается, что рабы представляли собой отклонение от нормы: они не были ни убиты, ни усыновлены/удочерены и вместо этого оказывались в промежуточном положении, резко и жестоко остановленные посередине процесса, который должен вести к трансформации из добычи в домашнее животное и из домашнего животного в члена семьи. Пленник, находясь в положении раба, оказывается заложником своей роли «того, кто заботится о других» — он не человек, и его работа в основном заключается в том, чтобы помогать всем остальным становиться людьми, воинами, принцессами, «человеческими существами» определенного типа, имеющими свою особую ценность.

Как видно из этих примеров, если мы хотим понять истоки насильственного угнетения в человеческих обществах, нам следует обратить свое внимание именно на эти сюжеты. Сами по себе акты насилия являются преходящими; а вот акты насилия, трансформирующегося в отношения заботы, имеют, как правило, долгосрочный эффект. Теперь, когда мы лучше понимаем, что представляло собой америндское рабство, давайте вернемся на тихоокеанское побережье Северной Америки и попытаемся выяснить, в силу каких условий рабство получило широкое распространение на Северо-Западном побережье, но не прижилось в Калифорнии. Обратимся для начала к устной истории, к одному старому рассказу.

Раздел, в котором мы разбираем «историю о ваги» — поучительную историю коренных американцев о том, какие опасности подстерегают человека, решившего быстро разбогатеть, обращая в рабство других людей

(а еще не отказываем себе в удовольствии вспомнить про «ружья, микробы и сталь»)

История, которую мы собираемся рассказать, была записана в 1873 году географом Э. У. Чейзом. Чейз утверждает, что узнал ее от проживавшего в Орегоне народа четко. Речь в ней идет о происхождении слова «ваги» — так большинство жителей побережья называли белых поселенцев. Эта история не заинтересовала исследователей. Она несколько раз перепечатывалась в последующие пятьдесят лет, и на этом всё. И всё же из этой истории, долгое время остававшейся без внимания, можно почерпнуть важные сведения о том, как относились к рабству именно в том регионе Калифорнии и Северо-Западного побережья, который нас интересует.

Сейчас людей четко очень мало. Первоначально они составляли основное население южного побережья Орегона, но в середине XIX века были практически полностью уничтожены в результате массовых убийств, устроенных вторгшимися европейскими поселенцами. К началу 1870-х годов немногочисленные оставшиеся в живых четко проживали в резервации Силец, расположенной в округе Линкольн. Вот что их предки рассказали Чейзу о своем происхождении и о тех местах, откуда они родом:

Четко рассказывают, что их предки много лет назад приплыли на каноэ с далекого севера и высадились в устье реки. Они обнаружили, что там проживают два племени, одно из которых было воинственным и напоминало их самих; в скором времени они покорили и истребили это племя. Другое племя было тщедушным, миролюбивым и белокожим. Они называли себя «ваги», а может, так их назвали новые поселенцы. Они были большими умельцами по части изготовления корзин, одежды и каноэ, а также знали множество методов охоты и рыбалки, которые были неизвестны захватчикам. Ваги отказались сражаться и были обращены в рабов. Они стали обеспечивать пищей, жильем и различными предметами обихода более воинственную расу, которая сильно разжирела и обленилась. Но однажды ночью, после грандиозного пиршества, ваги собрали свои пожитки и сбежали. Их больше никто никогда не видел. Когда появились первые белые люди, четко решили, что это вернулись ваги. В скором времени, однако, они осознали свою ошибку, но по сей день все племена, проживающие на побережье и в его окрестностях, называют белых людей «ваги» [43].

Эта история может показаться непримечательной, но в ней много интересного. Нет ничего удивительного в том, что выжившие члены группы охотников-собирателей с орегонского побережья рассматривают европейскую колонизацию как акт исторического возмездия [44]. История о том, что в далекие времена коренное рабовладельческое общество мигрировало по морю на новые территории, расположенные южнее, подчинив или уничтожив местных обитателей, также может быть вполне правдивой [45]. Как и в случае с гуаикуру, агрессоры, видимо, стремились покорить людей с навыками, которых у них самих не было. В распоряжении «прото-четко» оказалась не только физическая сила («труд ваги») или даже забота, но также savoir-faire⁴ народа охотников-собирателей.

Еще одна интересная особенность истории — это место действия. Четко жили в промежуточной зоне между двумя крупными культурными регионами, где, как можно предположить, институт рабства наиболее активно обсуждался и оспаривался. И действительно, в этой истории есть заметный этический подтекст, словно перед нами поучение, адресованное всем тем, кому кажется соблазнительной перспектива обзавестись рабами и за счет их труда обеспечить себе безбедную и праздную жизнь. Обратив завоеванных ими людей в рабство и из-за этого «разжирев и обленившись», четко оказались не в состоянии догнать сбежавших ваги. Ваги вышли победителями из этой истории благодаря своему пацифизму, трудолюбию, ремесленным навыкам и изобретательности; более того, впоследствии они нанесли смертельный ответный удар — по крайней мере в духовном плане, — вернувшись в лице европейских поселенцев с их «ружьями, микробами и сталью» [46].

Таким образом, история о ваги указывает на некоторые интригующие возможности. Прежде всего, она свидетельствует о том, что группы, проживающие на территории между Калифорнией и Cеверо-Западным побережьем, отказались от рабства в том числе по этическим и политическим причинам. И действительно, при более пристальном рассмотрении нетрудно отыскать и другие свидетельства, подтверждающие это предположение.

Например, юрок держали небольшое число рабов. В основном это были должники или пленники, дожидавшиеся, пока их родственники заплатят выкуп. Но в легендах юрок нашло выражение крайне неодобрительное отношение к рабству. Так, герой одной из легенд прославился тем, что победил морского разбойника по имени Ле’меквелолмей, который грабил и обращал в рабство путешественников. Потерпев поражение в бою, Ле’меквелолмей предлагает герою действовать сообща, но тот отвергает его предложение:

— Нет, я не хочу быть как ты. Ты заставляешь путешественников причалить к берегу, а потом грабишь и обращаешь их в рабство. Теперь ты не причинишь никому вреда и будешь жить так же, как и все остальные.

Ты ошибаешься,

— ответил Ле’меквелолмей.

— Если ты возьмешься за старое, я убью тебя. Быть может, мне стоило бы обратить тебя в рабство, но я не стану. Живи сам по себе и оставь людей в покое.

Рабам, заполонившим почти весь берег реки, он сказал:

— Возвращайтесь домой. Теперь вы свободны.

Бывшие рабы окружили его. Они плакали и благодарили его и хотели оттащить его лодку обратно к реке.

— Нет, я сам сделаю это, — сказал он и одной рукой спустил лодку на воду.

Освобожденные им люди разбрелись своим домам, одни пошли вверх по реке, другие вниз [47].

Морские набеги вроде тех, которыми промышляли жители Cеверо-Западного побережья, юрок, мягко говоря, не одобряли.

Тем не менее возникает вопрос: неужели нет никакого более простого объяснения того факта, что на Cеверо-Западном побережье было рабство, а в Калифорнии — нет? Легко осуждать рабство с моральной точки зрения, если оно не приносит никакой экономической выгоды. Сторонники экологического детерминизма почти наверняка указали бы на это обстоятельство. Действительно, есть немало исследований, трактующих ситуацию на тихоокеанском побережье в подобном ключе, — и это единственные исследования, которые вообще поднимают вопрос о том, почему прибрежные общества так сильно отличались друг от друга. Эти исследования относятся к области поведенческой экологии, которая называется «теория оптимального фуражирования». Ее сторонники приводят несколько интересных аргументов. Остановимся на них, прежде чем продолжить наш разговор. Раздел, в котором мы спрашиваем: а что бы выбрали вы — ловить рыбу или собирать желуди?

Теория оптимального фуражирования — это метод прогнозирования, который берет свое начало в изучении живых существ, таких как скворцы, пчелы и рыбы. Когда этот метод применяется к людям, то человеческое поведение обычно рассматривается в категориях экономической целесообразности. Например, так:

«Охотники-собиратели будут разрабатывать стратегии охоты и собирательства таким образом, чтобы в пересчете на калории получить максимальную выгоду затратив при этом минимальные усилия». Поведенческие экологи называют это подсчетом «затрат и выгод». Прежде всего необходимо определить самую эффективную стратегию добывания пищи. Затем необходимо выяснить, как обстоят дела на самом деле. Если охотники-собиратели не придерживаются оптимальной стратегии фуражирования, значит, происходит что-то не то.

С этой точки зрения поведение коренных жителей Калифорнии было далеко от оптимального. Как мы отмечали, они в основном питались собранными желудями и кедровыми орехами, что крайне странно с учетом того, насколько богат их регион флорой и фауной. Отдельные желуди и кедровые орехи представляют собой крошечные источники пищи, а их обработка требует больших усилий. Прежде чем желуди и орехи станут пригодны для употребления в пищу, с ними нужно сильно повозиться: их нужно промыть и измельчить, чтобы избавиться от токсинов и извлечь питательные вещества⁵. Урожайность орехов сильно меняется от года к году, увеличивается или, наоборот, падает. В то же время на всей территории от тихоокеанского побережья до слияния рек Сакраменто и Сан-Хоакин в изобилии водится рыба, которая одновременно более питательна и более надежна, чем орехи. Несмотря на это, лосось и другие речные обитатели, как правило, занимали второе после желудей место в рационе калифорнийцев. Судя по всему, так обстояли дела еще задолго до прихода европейцев [48].

С точки зрения теории оптимального фуражирования поведение калифорнийцев лишено какого-либо смысла. Лосося, который служит богатым источником масла, жиров и протеинов, можно ежегодно добывать и запасать в огромных количествах. Если говорить о соотношении затрат и выгод, жители Cеверо-Западного побережья вели себя гораздо более разумно, чем калифорнийцы, и так обстояли дела на протяжении сотен или даже тысяч лет [49]. Конечно, при этом у них не было особого выбора, так как на Cеверо-Западном побережье растут в основном хвойные породы деревьев и орехи не могли стать основой рациона. Кроме того, на Cеверо-Западе водится больше видов рыбы, чем на калифорнийском побережье. Например, там встречается эулахон (рыба-свеча), благодаря своей жирности пользовавшаяся большой популярностью у местных жителей. Она одновременно была основным продуктом в рационе местных жителей и главным ингредиентом на «жирных пиршествах», где знать в больших количествах выливала рыбий жир в огонь, а иногда и друг на друга. Тем не менее у калифорнийцев был выбор.

Таким образом, Калифорния представляет собой экологическую загадку. Большинство ее коренных обитателей гордились своим трудолюбием, дальновидностью, практичностью и осмотрительностью в денежных делах, что сильно отличало их от необузданных и неуемных вождей Cеверо-Западного побережья, которые любили бравировать тем, что «им на всё плевать». Но получается, что это именно калифорнийцы выстроили всю экономику своего региона, исходя из совершенно иррациональных соображений. Почему они решили заниматься в основном собирательством в дубовых рощах и кедровниках, когда у них под рукой были богатые рыбные ресурсы?

Пытаясь решить эту загадку, сторонники экологического детерминизма иногда указывают на проблему продовольственной безопасности. Они утверждают, что разбойников вроде Ле’меквелолмея можно воспринимать как легендарных персонажей, но разбойники тем не менее существовали и будут существовать всегда. А что может быть более привлекательным для грабителей и разбойников, чем запасы уже готовой к употреблению пищи, которую легко транспортировать? Но выловленную рыбу по очевидным причинам нельзя на долгое время оставлять без присмотра. Ее нужно или незамедлительно съесть, или же очистить, выпотрошить, высушить и подкоптить, чтобы в ней не завелись паразиты. На Cеверо-Западном побережье в весенне-летний сезон все эти процедуры выполнялись как по часам, поскольку от них зависело как физическое выживание группы, так и социальное — в соревновательных пирах зимнего сезона [50].

Говоря языком поведенческой экологии, рыба — это продукт начального этапа. Необходимо, чтобы большая часть обработки была проделана сразу после вылова рыбы. Получается, что решение сделать рыбу основным продуктом в рационе — абсолютно логичное с точки зрения питательности — сопряжено с серьезными трудностями. Вам придется вложить время и силы в создание запаса готовой к употреблению, упакованной пищи (речь идет не только о законсервированных частях тела рыбы, но также о рыбьем жире и масле), и тем самым создать непреодолимый соблазн для грабителей [51]. Напротив, хранение менее привлекательных для грабителей желудей и орехов не сопряжено с такими рисками. Эти продукты относятся к категории продуктов конечного этапа. Сбор желудей и орехов — легкое и довольно непринужденное занятие [52], и, что самое важное, их можно хранить без предварительной обработки. Основная работа начинается непосредственно перед употреблением: желуди и орехи промывают и измельчают, чтобы затем приготовить из них каши, пироги и печенья. (В этом заключается существенное отличие желудей и орехов от копченой рыбы, которую можно даже не готовить.)

Поэтому устраивать нападения на хранилища необработанных желудей не было особого смысла. Следовательно, не было и серьезных причин для того, чтобы создавать систему защиты от потенциальных грабителей. Логика рассуждения становится понятной. Добыча лосося и сбор желудей просто-напросто создают очень разные аффордансы (affordances)⁶, которые в долгосрочной перспективе ожидаемо приводят к появлению разных форм социальной организации: в первом случае это будет воинственное общество, склонное к нападениям (а от похищения еды недалеко и до захвата рабов), а во втором — миролюбивое общество [53]. Таким образом, общества Северо-Западного побережья были воинственными по той причине, что они не могли сделать основой своего рациона продукт, который бы не привлекал внимание грабителей.

Получается довольно стройная теория, остроумная и по-своему убедительная [54]. Проблема в том, что она не выдерживает проверки на фактическом материале. Первое и самое очевидное затруднение заключается в том, что добыча сушеной рыбы или каких-либо пищевых продуктов никогда не была важной целью межгрупповых набегов на Северо-Западном побережье. Грубо говоря, вы не унесете с собой больше рыбы, чем может поместиться в ваше каноэ. Перевозка сыпучих продуктов по суше сопряжена с еще большими трудностями: в этой части Америки практически не использовали вьючных животных, так что людям приходилось всё нести на себе. За время долгого путешествия рабы, скорее всего, съедят примерно столько же, сколько смогут донести. Основной целью нападений всегда были люди, а не еда [55]. Но мы говорим об одном из самых густонаселенных регионов Северной Америки. Каким образом там могла возникнуть нехватка человеческих ресурсов? На этот и другие подобные вопросы «теория оптимального фуражирования» и другие подходы, делающие акцент на «рациональном выборе», ответить не в состоянии.

На самом деле основные причины существования рабства надо искать не в экологических или демографических условиях, а в представлениях жителях Северо-Западного побережья о правильном устройстве общества. Эти представления, в свою очередь, являются следствием политической борьбы различных слоев населения, которые, как и во всех прочих уголках света, по-разному представляли себе оптимальное общественное устройство. Домохозяйства Северо-Западного побережья не страдали от нехватки рабочих рук. Но значительная часть этих рабочих рук принадлежала обладателям аристократических титулов, которые были уверены в своем праве не заниматься ручным трудом. Они могли охотиться на ламантинов или китов-убийц [косаток Orchinus orca], но для них было совершенно неприемлемым строить плотины или потрошить рыбу.

Судя по свидетельствам из первых рук, в весенне-летний сезон, когда количество выловленной рыбы ограничивалось лишь числом свободных рук, которые требовались для того, чтобы потрошить и консервировать улов, это обстоятельство создавало серьезные проблемы для местных жителей. Правила приличия не позволяли знати возиться с рыбой, в то время как простолюдины («всегда легкие на подъем», говоря словами одного этнографа) [56] могли перейти в конкурирующее домохозяйство в том случае, если их слишком сильно нагружали работой. Иначе говоря, аристократы, вероятно, считали, что простолюдины должны работать на них подобно рабам, но у простолюдинов было другое мнение на этот счет. Многие с радостью посвящали свое время творчеству, но отнюдь не рыбе. Более того, отношения между аристократами и их последователями постоянно пересматривались. Иногда было не совсем понятно, кто кому служит:

Высокий титул давался по праву рождения, но знатный человек не мог почивать на лаврах. Ему нужно было «поддерживать» свое имя, устраивая роскошные пиршества, участвуя в потлаче и в целом демонстрируя щедрость. В противном случае он рисковал не только потерять лицо, но даже лишиться своего положения или жизни. Сводеш рассказывает о деспотичном вожде [народа нутка], который был убит за то, что «грабил» своих подданных, требуя у рыбаков весь их улов вместо установленной доли. Его преемник превзошел сам себя в щедрости. Поймав кита, он заявил:

«Разрежьте его на части, и пусть каждый возьмет себе по кусочку; оставьте мне только маленький спинной плавник» [57].

Следствием этого, с точки зрения знати, была постоянная нехватка не рабочей силы как таковой, а контролируемой рабочей силы в самые важные времена года. Именно эту проблему и призвано было решить рабство. Вот каковы непосредственные причины того, что «охота на людей» из соседних кланов играла не менее важную роль в экономике жителей Северо-Западного побережья, чем строительство плотин, моллюсковых садов и террасированных участков с корнеплодами [58].

Итак, мы должны заключить, что экология не объясняет существование рабства на Северо-Западном побережье. Его объясняет свобода. Титулованные аристократы, постоянное соперничавшие друг с другом, просто не имели возможности принуждать своих подданных к труду, который требовался, чтобы обеспечивать их бесконечные игры в величие. Им приходилось искать рабочую силу на стороне.

А как обстояли дела в Калифорнии?

Возвращаясь к тому, на чем мы остановились, то есть к «истории о ваги», логично было бы начать с той самой пограничной зоны между двумя культурными ареалами. Как выясняется, юрок и другие «протестантские охотники-собиратели» Северной Калифорнии вели необычный даже по меркам Калифорнии образ жизни, и нам необходимо выяснить почему.

Раздел, в котором мы анализируем, как культивировались различия в тихоокеанской «зоне разлома»

Альфред Крёбер, пионер этнографических исследований коренного населения Калифорнии, характеризовал ее северо-западную часть как «зону разлома» (shatter zone), область необычайного многообразия, связывающую два крупных культурных ареала тихоокеанского побережья. Здесь в очень тесном контакте проживали различные этнические и лингвистические группы: юрок, карук, хупа, толова и с десяток других еще более мелких обществ. Некоторые из этих микронаций говорили на языках, относящихся к атабаскской семье; другие в бытовом отношении и в архитектуре сохраняли аристократические черты, что свидетельствовало о том, что они родом с Северо-Западного побережья. Тем не менее, за очень редким исключением, никто из них не держал рабов [59].

Отличие станет еще более разительным, если мы скажем, что на Северо-Западе потомственные рабы могли составлять до ¼ жителей поселения. Цифра поражает воображение. Как мы уже отмечали, процент рабов на Северо-Западном побережье был выше, чем на Юге США в годы хлопкового бума, и примерно соответствовал проценту рабов в Афинах классического периода [60]. Если так, то это были полноценные «рабовладельческие общества», где экономика и благосостояние знати и простых людей зиждились на труде несвободных людей. С учетом того, что многие группы переселились на юг с Северо-Западного побережья (об этом свидетельствуют данные лингвистики и других дисциплин) и что по крайней мере некоторые из них совершили переселение после 1800 года до н. э. (вероятнее всего, именно в этот период рабство было институционально оформлено), возникает вопрос: когда и каким образом охотники-собиратели «зоны раздробленности» отказались от рабства?

Ответ на вопрос «когда?» мы можем получить только в ходе дальнейших исследований. Ответ на вопрос «каким образом?» более доступен. Во многих обществах Калифорнии существовали обычаи, смысл которых заключался в том, чтобы не дать статусу пленника стать постоянным. Например, юрок требовали, чтобы победившая в сражении сторона выплачивала компенсацию за каждого убитого человека — те же суммы, которые бы выплачивались в качестве компенсации за убийство в мирное время. Это очень эффективный способ сделать межгрупповые набеги одновременно сомнительными в моральном отношении и бессмысленными с экономической точки зрения. В финансовом плане победившая сторона теряет больше, чем приобретает. Как пишет Крёбер, «если цивилизованные люди используют выражение vae victis⁷, то юрок, говоря по крайней мере о финансовой стороне вопроса, могли бы заявить: „Горе победителям“» [61].

Поучительная история народа четко о ваги указывает на еще несколько важных моментов. Она свидетельствует о том, что группы, жившие в непосредственной близости к калифорнийской «зоне раздробленности», были знакомы со своими северными соседями и считали их воинственными и привыкшими к роскоши людьми, которые жили за счет труда тех, кого они покорили. Получается, они рассматривали такую эксплуатацию как возможный вариант для своих обществ, но в итоге отвергли его, так как рабовладение вступило бы в противоречие с важными для них общественными ценностями (ведь став рабовладельцами, они бы «разжирели и обленились»). Если мы двинемся южнее, к самой калифорнийской «зоне раздробленности», то обнаружим свидетельства того, что во многих основных сферах своей социальной жизни охотники-собиратели этого региона формировали свои общества, вполне в соответствии с теорией схизмогенеза, как зеркальное отражение, продуманную инверсию обществ Северо-Западного побережья. Приведем несколько примеров.

Подсказки дают самые простые детали, наиболее тесным образом связанные с практической деятельностью. К примеру, ни один свободный человек в обществах Северо-Западного побережья не стал бы рубить лес или носить дрова [62]. Это означало бы, что человек понижает собственный статус, фактически ставит себя на одну ступень с рабом. Напротив, калифорнийские вожди возвели эти занятия в статус почетных общественных обязанностей, включив их в число важнейших ритуалов, связанных с сухими парильнями. Как сообщает Голдшмидт,

всех мужчин и прежде всего юношей призывали заниматься заготовкой дров для парильни. Это была не эксплуатация детского труда, а важное религиозное действо, наполненное значением. С горных хребтов доставлялось особое дерево, которое использовалось в важном ритуале очищения. Сам сбор дров был религиозным действием, которое позволяло обрести „удачу“. Сбором необходимо было заниматься в соответствующем психологическом состоянии — вести себя сдержанно и постоянно думать о приобретении богатства. Работа становилась не средством достижения цели, а самой целью, причем как религиозной, так и экономической [63].

Аналогичным образом ритуальное посещение парильни — избавлявшее тела калифорнийских мужчин от избытка жидкости — представляет собой инверсию поведения мужчин Северо-Западного побережья, которые в огромном количестве потребляли жирные продукты, демонстрируя таким образом свою маскулинность. Чтобы повысить статус и произвести впечатление на предков, знатные мужчины Северо-Западного побережья выливали жир рыбы-свечи в костры в ходе соревнований по потлачу; калифорнийский вождь, напротив, сжигал калории в уединении ритуальной парильни.

По всей видимости, коренные жители Калифорнии прекрасно осознавали, какие именно ценности они отвергают. Они даже закрепили это ценности институционально в фигуре клоуна [64], чья публичная демонстрация лени, обжорства и мании величия позволяла высказываться о местных проблемах и недовольствах, но также, по-видимому, пародировала важнейшие ценности соседней цивилизации. Аналогичные инверсии мы наблюдаем в области духовной жизни и эстетики. Искусство Северо-Западного побережья зрелищно и обманчиво: театральная игра масок, открывающих и скрывающих лица, плоских фигур, которые уводят взгляд в резко противоположных направлениях. Слово «ритуал» в большинстве языков Северо-Западного побережья переводится как «обман» или «иллюзия» [65].

У калифорнийцев духовная сфера была устроена абсолютно иначе. Наибольшее значение они придавали внутреннему самовоспитанию посредством дисциплины, внимательной учебы и усердного труда. В калифорнийском искусстве полностью отсутствуют маски. Более того, если мы обратимся к калифорнийским песням и поэзии, то увидим, что местные жители рассматривали дисциплинированную учебу и труд как возможность достичь подлинного, настоящего в жизни. Так, если на Северо-Западном побережье европеец мог стать членом группы, пройдя пышную церемонию присвоения имени, потенциальным калифорнийцам — таким как Роберт Франк, который был усыновлен племенем юрок в начале XIX века, — приходилось таскать дрова с гор, обливаясь слезами при каждом шаге, чтобы заслужить место среди «настоящих людей» [66].

Если мы согласимся, что «общество» — это процесс, в котором люди создают друг друга, а «ценности» — это наиболее четко осознаваемые аспекты этого процесса, то сложно не увидеть, что Северо-Западное побережье и Калифорния являются противоположностями друг друга. Жители обоих регионов прикладывали значительные усилия к очень экстравагантным занятиям, но при этом формы и функции этих занятий у них были абсолютно разными. Стремление жителей Северо-Западного побережья к нескончаемому производству новой мебели, гребней, шестов, масок, мантий и коробок было связано с экстравагантностью и театральным характером потлача. Однако конечная цель этого труда и ритуального творчества заключалась в том, чтобы «закрепить» за аристократами те звания и титулы, на которые они претендовали, сформировать людей определенной категории. В результате, помимо прочего, произведения искусства Северо-Западного побережья по-прежнему считаются одними из самых впечатляющих из когда-либо созданных людьми; их легко узнать по характерному акценту на «внешнем» — это мир масок, иллюзий и фасадов [67].

Общества калифорнийской «зоны раздробленности» были столь же экстравагантны, но по-своему. Если они и «потлачили» что-то, то сам труд. Характеризуя народ ацугеви, еще одних соседей юрок, один этнограф писал:

«Идеальный человек должен быть одновременно богатым и трудолюбивым. Он встает рано утром, берется за работу и без устали трудится до позднего вечера. Способность рано вставать и обходиться без сна высоко ценилась. Если о ком-то говорили: „Он не умеет спать“, это считалось комплиментом» [68].

Обычно предполагалось, что состоятельные мужчины — стоит заметить, что все эти общества были в значительной степени патриархальными, — разбогатевшие благодаря самодисциплине и труду (а также самодисциплине и труду своих жен), должны помогать более бедным, нерадивым и глупым.

Духовная сфера калифорнийцев с ее «протестантским» акцентом на внутренней жизни и интроспекции представляет собой полную противоположность церемониалу жителей Северо-Западного побережья, любивших пустить пыль в глаза. Юрок считали, что добросовестный труд дает возможность соединиться с подлинной реальностью, считая такие драгоценные предметы, как денталиум или скальпы колибри, всего лишь внешними проявлениями этой реальности. Как объясняет современный этнограф, по мере «накопления» и очищения проходящий обучение человек начинает воспринимать себя как всё более и более «реального», и, следовательно, его мир становится всё более и более «красивым»: он становится реально воспринимаемым местом, а не просто декорацией для «истории», интеллектуального знания…

Например, в 1865 году капитан Спотт проходил такое обучение на протяжении многих недель, помогая лекарю в подготовке к Первой церемонии лосося в устье реки Кламат…

«старик [лекарь] послал его за дровами для индейской бани-парильни. Он сопровождал слезами каждый шаг, потому что теперь он понимал, как всё это происходит» …

Слезы, рыдания играли ключевую роль в духовном воспитании юрок, так как они считались проявлениями личного рвения, искренности, смирения и открытости [69].

В результате таких усилий человек обнаруживает свое истинное призвание и предназначение; и, как было сказано всё тому же этнографу, когда

«цель жизни другого человека заключается в том, чтобы мешать вам, то такого человека необходимо остановить, чтобы вы не превратились в его раба, его „домашнее животное“».

Юрок с их пуританскими нравами и культурой, в которой большое внимание уделяется труду и деньгам, представляются не самыми очевидными претендентами на роль героических борцов с рабством (хотя многие кальвинисты-аболиционисты не сильно отличались от юрок). Но мы, конечно, не собираемся изображать их как героев, равно как и не хотим делать злодеев из их соседей с Северо-Западного побережья. Мы просто хотим продемонстрировать, что процесс, в ходе которого культуры определяют себя через оппозицию друг к другу, всегда является по сути политическим, поскольку предполагает аргументированную дискуссию о том, как жить достойно. Неудивительно, что наиболее активная дискуссия развернулась именно в пограничной зоне между двумя антропологическими «культурными ареалами».

Как мы уже упомянули, юрок и их непосредственные соседи были довольно необычными даже по меркам Калифорнии. При этом их необычность проявлялась противоречивым образом. С одной стороны, они держали рабов, хотя и немногочисленных. Почти все народы Центральной и Южной Калифорнии (майду, винту, помо и так далее) полностью отказались от этого института [70]. На это у них было как минимум две причины. Во-первых, практически во всём регионе, за исключением его северо-западной части, существовал обычай уничтожать после смерти человека все его или ее деньги и прочие богатства — соответственно, этот обычай выполнял уравнительную функцию [71]. Ареал юрок, карук и хупа был одним из немногих мест, где денталиум [ракушки морского зуба, служившие деньгами] мог передаваться по наследству. Если добавить к этому тот факт, что в этом ареале конфликты приводили к военным столкновениям гораздо чаще, чем в других частях региона, мы получим ранговую систему Северо-Западного побережья в урезанном и смягченном виде — трехступенчатое деление на состоятельные семьи, обычных юрок и нищих [72].

Пленники у юрок не были рабами. Все источники свидетельствуют о том, что их быстро выкупали, а убийцы были вынуждены платить компенсацию; однако для всего этого нужны были деньги. Это означает, что влиятельные юрок, часто провоцировавшие военные конфликты, могли извлечь из них большую выгоду, одалживая деньги тем, кто не мог расплатиться самостоятельно. Последние либо попадали в долговую кабалу, либо же сбегали из своих поселений и скрывались в лесу [73]. Можно предположить, что и большое значение, которое юрок придавали зарабатыванию денег — следствием чего стал пуританизм, — и их стойкое нравственное неприятие набегов с целью захвата рабов были результатом напряжения, которое юрок испытывали в нестабильной и хаотичной буферной зоне между двумя регионами. В других частях Калифорнии существовали официальные вожди или предводители, которые, хоть и не обладали основанной на принуждении властью, регулировали конфликты путем сбора средств для коллективной выплаты компенсаций. В культурной жизни этих групп основной акцент делался не на накоплении имущества, а на организации ежегодных ритуалов обновления мира.

Можно сказать, что мы совершили полный круг. Цель потлача и зрелищных состязаний, в ходе которых жители Северо-Западного побережья мерились своим богатством и наследными титулами, заключалась в том, чтобы получить главные роли в больших маскарадах, проходивших во время зимнего солнцестояния, которые были призваны оживить силы природы. Калифорнийские вожди также уделяли большое внимание зимним маскарадам, призванным обеспечить возрождение мира и спасти его от неминуемой гибели. Будучи калифорнийцами, они не использовали собственно маски, но, как и на церемониях квакиутль, боги спускались на землю и воплощались в наряженных танцоров. Разница, конечно, состояла в том, что вожди калифорнийских помо или майду в условиях отсутствия подневольной рабочей силы и какой-либо системы наследственных титулов вынуждены были организовывать подобные ритуалы совершенно иным образом. Некоторые выводы

Заслуживает сожаления стремление сторонников экологического детерминизма рассматривать человека как своего рода автомат, существующий в фантастическом мире рационального расчета, выдуманном каким-то экономистом. Конечно, они не отрицают того факта, что люди — необычные и творческие создания, но полагают, что в долгосрочной перспективе всё это не имеет особого значения. Те, кто не используют ресурсы оптимальным образом, обречены оказаться на свалке истории. Антропологи, критикуя такого рода детерминизм, обычно обращаются к культуре, но в конечном счете такие апелляции сводятся к утверждению невозможности удовлетворительного объяснения: англичане ведут себя так, потому что они англичане; юрок ведут себя иначе, потому что они юрок; а вот почему англичане стали англичанами, а юрок стали юрок, мы сказать не можем. С такой (крайней) точки зрения люди — это не больше чем случайные констелляции культурных элементов, организованных, возможно, в соответствии с неким доминирующим духом, кодексом или этосом. А почему общество обладает тем, а не иным этосом — уже не поддается объяснению, примерно так же, как результат случайного броска костей.

Наши категоричные формулировки не означают, что оба подхода ошибочны во всём. Экологические и технологические факторы в совокупности могут играть важную, подчас очень важную роль. Что касается культурных различий, то в некотором смысле они действительно так же произвольны, как и результат броска костей: нет никакого «объяснения», почему китайский язык тоновый, а финский агглютинативный; просто так получилось. Однако если мы считаем произвольность языковых различий основанием всей социальной теории — а именно этим занимался структурализм и продолжает заниматься постструктурализм, — то мы получаем тот же механический детерминизм, что и в самых крайних формах экологического детерминизма. «Язык говорит нами». Мы обречены бесконечно воспроизводить модели поведения, созданные не нами; на самом деле их никто не создавал, просто в какой-то момент произошел сейсмический сдвиг в тектонических плитах культуры, в результате которого мы оказались в новом, столь же необъяснимом положении.

Иначе говоря, оба подхода предполагают, что мы по сути «застряли». Вот почему мы придаем такое значение самоопределению. Вполне разумно предположить, что охотники на мамонтов эпохи плейстоцена, которые переключались между различными сезонными формами организации, обладали определенным уровнем политического самосознания — достаточным уровнем, чтобы сравнивать достоинства и недостатки различных форм организации общества. Но тогда не менее разумным будет утверждение, что запутанные сети культурных различий, которые стали определяющей характеристикой человеческих обществ после окончания последнего ледникового периода, несомненно, также возникли не без участия сознательных политических размышлений.