Социальная история пролетарской семьи в Европе (до 1914 г.)

Print PDF

Возникновение промышленного наёмного труда

Семья промышленного наёмного рабочего типологически отличается от семей крестьян, рабочих-надомников и ремесленников в первую очередь тем, что она не является более местом производства. Наёмный труд и семейная жизнь здесь разделены в пространстве, что характерно и для буржуазной семьи. Однако определяют структуру семейной жизни наёмного рабочего форма труда, его организация во времени, способ оплаты, характер физической и психической нагрузки. Его семья представляет собою элемент пролетарских взаимоотношений[1].

Под промышленными наёмными рабочими следует понимать рабочих, которых капиталистические предприниматели используют в оснащённых машинами мастерских, на фабриках, предприятиях добывающей и перерабатывающей промышленности (шахтах, металлургических заводах). Под индустриализацией понимается переход от ручного труда к машинному[2]. Промышленный наёмный труд в целом характеризуется иерархической организацией производства и более или менее высокой степенью разделения труда.

Капиталисты, управляющие и менеджеры, с одной стороны, противостоят работникам физического труда — с другой. Отделение планирования и управления от производительного труда, а также разделение последнего на промежуточные операции обусловливают подчинённое положение рабочих на производстве и их дисциплину, организованную первоначально по военному образцу. Иерархизация рабочих служила целям внедрения промышленной дисциплины труда и вытеснения доиндустриальных отношений.

Предприниматели тем более стремились к этому, что промышленные рабочие в своей значительной части состояли из бывших сельских батраков или ремесленных подмастерьев. Они привыкли к интенсивному, характеризующемуся постоянным общением и многочисленными перерывами, доиндустриальному типу труда[3].

Как массовое явление, промышленный наёмный труд распространился в Англии со второй половины ХVII в.[4], в континентальной Западной и Центральной Европе примерно с середины ХХ в.[5] До тех пор большинство не имевших хозяйства рабочих было занято в надомных промыслах, в сельском хозяйстве и ремесле. Под влиянием политики меркантилизма промышленное товарное производство получило широкое распространение в конце ХVII — начале ХVIII вв. Две проблемы препятствовали, однако, дальнейшей экспансии промышленного сектора: отсутствие машинного двигателя и энергоснабжение.

Тепловая энергия в начале ХVII в. вырабатывалась в основном путём сжигания древесного сырья; двигательная сила животных, людей, воды была недостаточна. Изобретение и использование парового водяного насоса в шахтах Англии в ХVIII в., его дальнейшее усовершенствование Джеймсом Уаттом на рубеже ХХ в. сделали возможным применение парового двигателя в промышленном производстве[6]. Во второй трети ХХ в. железные дороги и пароходы улучшили возможности быстрой и сравнительно дешёвой транспортировки сырья и промышленной продукции на большие расстояния. При этом, как правило, промышленное использование технических достижений на многие десятилетия отставало от их изобретения.

В текстильной промышленности изобретение и применение машин позволило усовершенствовать процессы прядения (первая механическая прялка для хлопка появилась в Германии около 1780 г., в Австрии — в 1801 г.), ткачества (в первую очередь внедрение механического ткацкого станка Жаккарда в 1800 г.) и пошива текстильных изделий (особенно изобретение швейной машины в 1830 г.). В металлообрабатывающей промышленности применение технических новшеств значительно улучшило выплавку чёрных металлов, прежде всего чугуна (переход от древесного угля к коксу в первой половине ХХ в. и связанное с ним повышение мощности домен), и дальнейшую их обработку. Ряд новых машин (токарные, шлифовальные, сверлильные станки, прессы), текстильные станки, механические мельницы, лесопилки и сельскохозяйственные машины изменили мир труда. На протяжении ХХ в. применение машин существенно изменило большинство отраслей производства.

Индустриализация означала механизацию уже существовавших в допромышленную эпоху производств (ремёсел), мануфактур (особенно в текстильной промышленности) и добывающих отраслей (угольной и металлургической промышленности, производства цемента и т.п.), зависевших от источников сырья и привязанных к месту их добычи.

Состояние путей сообщения — центральный фактор издержек — и близость к рынкам сбыта, особенно к большим городам, представляли собой важные факторы индустриализации производства. Однако одних машин было недостаточно. Для развития промышленности во всё возрастающей степени была необходима рабочая сила. Вместе с капиталом для финансирования механизации, знаниями новых методов производства и готовностью к предпринимательскому риску она являлась предпосылкой индустриализации.

В ХХ в. в странах Западной и Центральной Европы возник сектор теснейшим образом связанных с техническими, экономическими и географическими факторами промышленных наёмных рабочих, которые существенно различались в зависимости от отрасли, места работы (село, маленький город, большой город) и уровня внедрения технических новшеств. В соответствии с этим дифференцировались условия жизни рабочих по отраслям хозяйства и регионам. Поэтому нельзя говорить о рабочих семьях “вообще”. Следует различать разные типы семей промышленных рабочих. Их отношение друг к другу и проблема их постепенного сближения в ходе формирования промышленного рабочего класса — предмет нашего дальнейшего изложения.

2. Влияние промышленной революции на семейную жизнь: связи и разрывы

Переход от допромышленных к промышленным формам семьи происходил не так резко, как технические инновации в производстве, а постепенно, от поколения к поколению. Семейные формы продемонстрировали значительные инерционные способности. Такова природа семьи: “продукт” процесса семейной социализации — живой человек с его зависящими от типа культуры предпочтениями, образом поведения и стереотипами мышления — всегда отстаёт от темпов изменения общественных условий труда. Чтобы избежать свойственной типологии статики в описании различных семейных форм, в конечном счёте спрямляющей процесс исторических перемен и искажающей его, следует сначала кратко описать переход от допромышленных к промышленным формам на примере семей рабочих горной и текстильной промышленности, и лишь затем перейти в последующих параграфах к анализу отдельных аспектов семейной жизни рабочих фабричной промышленности ХХ в.

2.1. Семьи текстильных рабочих

В текстильной отрасли промышленные предприятия часто возникали в районах надомной промышленности. На этом примере могут быть хорошо изучены феномен перехода от надомных промыслов к промышленному наёмному труд и вопрос значения этого перехода для семей рабочих. Имеются к тому же прекрасные исследования для Ланкашира, сердца английской хлопчатобумажной промышленности, и Вены[7].

Условия индустриализации в английских текстильных районах ни в коей мере не вели к “разрушению семьи”, как это постоянно утверждалось наблюдателями на протяжении всего ХХ в. (Фридрих Энгельс был самым известным из них). В 1965 г. Питер Ласлет в книге The World We Have Lost (“Мир, который мы потеряли”) доказал, что тезис о разрушении большой допромышленной семьи вследствие урбанизации и индустриализации не соответствует действительности: до начала индустриализации, согласно данным церковных приходов, максимум в 10% английских семей родители жили вместе с женатыми детьми[8].

Появившееся несколькими годами позже исследование Майкла Андерсона о текстильном регионе Ланкашира окончательно разрушило миф о допромышленной большой семье[9]. Он показал, что значение солидарных семейных связей между родителями и детьми вследствие индустриализации Ланкашира скорее даже усилилось. Как раз в фазе высокой динамики индустриализации и наибольшей мобильности населения текстильные рабочие сильнее, чем когда-либо прежде, опирались на семейные и родственные связи.

В ХVIII в. в Ланкашире распространилась надомная обработка хлопка. В конце ХVIII в. началась механизация прядения, в 30-х годах ХХ в. — ткачества. Вместе с тем производство переместилось в быстро растущие города. До середины ХХ в. Ланкашир был наиболее урбанизированным регионом Англии. Рабочие во вновь возникшей хлопчатобумажной промышленности женились раньше, чем другие слои населения. Доля женатых среди промышленных рабочих была чрезвычайно высока. В промышленном городе Престоне в 23% домов родственники жили совместно. В каждом десятом доме родители — вместе с женатыми детьми (семьи из трёх поколений). Индустриализация текстильного производства сопровождалась распространением совместного проживания как родителей с женатыми детьми, так и семей родственников[10]. Она повлекла за собой образование сложных форм семьи.

Тому имелось множество причин. Вначале рабочие Ланкашира часто переезжали из одного центра текстильной промышленности в другой. В Престоне, согласно цензовым спискам 1851 г., почти две трети населения родились вне города, но в его округе, не превышавшем десяти миль[11]. При таком небольшом расстоянии можно было поддерживать родственные связи. В первую ‘очередь молодые рабочие и молодожёны в поисках работы пытались найти приют у родственников и членов семьи. Чем старше были рабочие, тем меньше становилась их мобильность.

Поскольку замужние женщины часто работали на фабрике, в семью брали пожилых родственников для ухода за маленькими детьми. Добавим, что в быстрорастущих городах с жильём было очень трудно. Многие члены семьи часто работали на одной и той же текстильной фабрике: производство давало рабочие места для мужчин и женщин, молодых и пожилых рабочих. К тому же квалифицированные рабочие на прядильных машинах и механических ткацких станках сами нанимали подсобную рабочую силу. Естественно, они выбирали молодых членов семьи, родственников, и брали их к себе в дом[12].В городе Олдхэме,  ещё одном текстильном центре Ланкашира, рабочие также часто  жили сложными по структуре семьями[13].

Семейные отношения рабочих в текстильном городе Престон и двух других городах Ланкашира более позднего периода 1890-1940 гг. были исследованы с применением методов “устной истории”[14]. Выяснилось, что большинство текстильных рабочих Престона помнили о проживавших с ними родственниках. В Ланкастере — городе со смешанной экономической структурой и в Бэрроу — городе тяжёлой промышленности доля семей с родственниками была несколько ниже, чем в чисто текстильных городах. Связанные с работой переезды (миграции) способствовали усилению семейных и родственных связей, если вся семья или группы родственников отправлялись в путь.

Конечно, миграция могла вести и к нарушению семейных уз, когда ничем не связанные рабочие-одиночки покидали родные места, чтобы найти себе занятие в отдалённых городах[15]. В любом случае многие мигранты даже на больших расстояниях поддерживали регулярные контакты со своими родными семьями или родственниками. Письма, посылки и периодические визиты позволяли сохранять семейные связи даже на больших расстояниях.

И в 1890-1940 гг. в промышленных городах Ланкашира в семьях рабочих часто жили родственники[16]. Детей-сирот забирали родственники, овдовевшие мужчины и женщины отдавали им своих детей под присмотр. Незамужняя родственница заменяла умершую жену и мать, если старшая дочь не могла выполнять обязанности хозяйки дома после смерти матери. Нуждающиеся в помощи пожилые люди находились под опекой выросших детей. Число семей из трёх поколений, разумеется, было невелико. Состарившиеся родители предпочитали по возможности вести хозяйство вблизи детей и поддерживать семейные контакты частыми визитами, а не жить с ними одним домом. В отдельных случаях, если квартира родителей была слишком мала, а сами родители бедны, дети жили у своих дедушек и бабушек, дядей и тёток. Наконец, в семьях родственников жили молодожёны, ещё не нашедшие квартиру, и одинокие молодые рабочие. В этих случаях жившим вместе родственникам поручалась домашняя работа и предоставлялась еда, за которую они, однако, должны были платить[17].

В то время как Майкл Андерсон полагает, что родственные связи текстильных рабочих Ланкашира в середине ХIХ в. хотя и были прочными, строились скорее на расчёте, Элизабет Робертс находит в конце ХХ — начале ХХ вв. исключительно сильную эмоциональную привязанность между членами семьи и родственниками:

“Люди жили вместе. Кроме того, существовала очень сильная, большей частью не выраженная словесно мораль рабочего класса: она считала обязанностью помогать всеми способами родственникам, даже тогда, когда близость и симпатия были невелики. Придерживались молчаливого согласия не отправлять родственников в работные дома, с которыми в середине ХХ в. связывались стыд и унижение.

Со времён закона о бедняках 1601 г. и до закона об общественной помощи 1946 г. семья была обязана заботиться о своих членах, особенно о родителях и родственниках. Родители отвечали за детей, взрослые дети опекали родителей, дедушки и бабушки помогали внукам, если родители по каким-либо причинам не были в состоянии это сделать…

Однако ни один из опрошенных рабочих не вспомнил, что такие обязанности установлены законом. Некоторые даже не знали такого законодательного положения… Большинство, говоря о родственниках, испытывало к ним сложный комплекс любви, долга и гордости[18].

Родственники заботились также о больных и умирающих. Эта обременительная обязанность ложилась прежде всего на женщин. Некоторые женщины славились особыми знаниями и опытом в уходе за больными. При необходимости к ним посылали за помощью родственники, соседи и знакомые. Есть множество примеров готовности прийти на помощь родственникам, жившим вместе или по соседству, а также связанным родством соседям. Таким образом, по утверждению Элизабет Робертс, говорить о том, что отношение к родственникам строилось только “на расчёте”, неверно[19].

В Престоне многие замужние женщины работали на производстве. Родственники часто брали на себя присмотр за маленькими детьми или работу по дому, приготовлении пищи и стирку белья. Как правило, работавшие женщины оплачивали их труд. Жена мистера Т., например, работала до Первой мировой войны на текстильной фабрике. Она платила свекрови за присмотр за обеими её дочерьми.

По её словам, родственникам всегда платили, когда они смотрели за детьми[20]. Во всех рабочих семьях Престона до Второй мировой войны работавшим членам семьи полагалось вносить деньги в общую семейную кассу. Услуги оплачивались, как в случае с вышеупомянутой свекровью, они приравнивались к материальной помощи семье. Кроме того, так поддерживали родственников, не давая им почувствовать, что они получают милостыню. Ещё один вид помощи родственникам (в “расширенной семье”) — поиски работы и посредничество в трудоустройстве. Помогали и в других жизненных ситуациях. Конечно, родственные связи не были единственным кругом солидарности, соседи также принимали на себя аналогичные функции.

Государственная социальная политика и общественные выплаты тем рабочим, которые в этом нуждались, ослабили в первые десятилетия ХХ в. солидарный круг “расширенной семьи”, родственные и соседские связи. Пенсия по старости, выплаченная в Англии впервые в 1909 г., способствовала большей независимости стариков от своих детей. Наконец, с резким сокращением рождаемости в межвоенные годы, уменьшилось число родственников, нуждавшихся в помощи. Но “расширенная семья” и после Второй мировой войны осталась “структурой”, которая организовывала взаимную поддержку, социальные контакты, иногда — финансовую помощь для своих членов[21].

Исследования текстильного района Ланкашира, без сомнения, позволяют констатировать высокую степень гибкости семей рабочих в отношении требований воспроизводства массы новых наёмных рабочих. Переход от надомного к промышленному производству стал возможен, с точки зрения его обеспечения рабочей силой, благодаря высокой приспособляемости семей рабочих. Второй пример характеризует переход от допромышленного к промышленному производству текстиля в Вене за существенно более короткий период.

Промышленная структура Вены, столицы империи, в эпоху ранней индустриализации основывалась прежде всего на надомной промышленности, с одной стороны, и на тесно связанных с нею мануфактурах по обработке текстиля — с другой[22]. Главное место занимала обработка шёлковых тканей. На этом этапе развития мануфактурной и надомной промышленности (от последних десятилетий ХVIII в. до 1848 г.) в Вене возникла ситуация, свойственная прединдустриальному времени: при высокой рождаемости была высока и младенческая смертность, в 1800 г. на сто рождений приходилось примерно 62 смерти на первом году жизни[23]. В доме жило, по сравнению с более поздним периодом, относительно немного людей. Работа не требовала привлечения родственников и вспомогательного персонала, рабочие-надомники демонстрировали выраженную склонность к небольшим семьям. Около 1800 г. средняя венская семья состояла только из 3,9 человек[24].

Доходы от надомного промышленного труда сделали возможными ранние браки рабочих[25]. Как было показано в главе о семьях рабочих-надомников, труд требовал совместной работы членов семьи. Тем, кто не имел возможности получать доходы в надомных промыслах (неженатая молодёжь), предоставлялись работа и заработок на централизованных мануфактурах. Семьи рабочих-надомников и рабочих мануфактур гибко взаимно дополняли друг друга. Рабочие-надомники, уходя из семьи, нанимались на мануфактуру, и наоборот. В определённой степени семьи рабочих-надомников готовили рабочую силу для мануфактур.

Существенным признаком образа жизни рабочих-надомников и мануфактурных рабочих эпохи раннего капитализма было их включение в различные социальные группы с плебейской, но ещё не пролетарской культурой. Рабочие-надомники, ремесленные подмастерья, строительные рабочие, фабричные девушки, девушки-служанки, пастухи, конюхи, продавщицы лаванды, прачки и многие другие социальные типы определяли будничную жизнь города, вскоре приобретшего славу “столицы феаков”’. Трудовая мораль этих плебейских компаний была типично доиндустриальной.

“Обычный человек в Вене — не друг упорному труду”,

— отмечал в 80-х гг. ХVIII в. Фридрих Николаи, гость с далеко уже ушедшего вперёд Севера Германии».

Плебейская культура определяла и характер общественного поведения населения этой эпохи. Но представления о социальной справедливости предусматривали, что все, относящиеся к низшим слоям, должны иметь достаточный заработок. Если высшие классы нарушали эту “нравственную экономику”, поднимался народный гнев. Наиболее частой причиной для социального протеста были нарушения торговцами и промышленниками “справедливых цен”.

Обычно протесты принимали форму “беспорядков” и “кошачьих концертов”“. Женщины, работавшие в надомной промышленности, на мануфактурах и Первых фабриках, активно участвовали в этих “беспорядках”. Памфлеты консервативных хроникёров революции 1848 г. с карикатурным изображением событий отмечены особой ненавистью и отчётливым сексистским или порнографическим оттенком.

В ходе промышленной революции (для Вены это период с начала ХХ в. до “большого краха” 1873 г., с наивысшим подъёмом в 50—60-х гг.[26]), переработка шёлка быстро потеряла значение. Предприниматели вывели мануфактуры за черту города и основывали новые текстильные фабрики в районах Винер Бекен, богатом водными ресурсами, и Моравии с её дешёвой рабочей силой[27]. Паровых машин в Вене сначала было немного. Если сопоставимые по размеру крупные города, например, Берлин, индустриализировались на основе внедрения работавших на угле паровых двигателей, то Вена испытывала трудности с транспортировкой угля. Специфика строительства в плотно заселённом городе не позволяла возводить большое количество зданий с паровыми машинами. Вероятно, к замедлению индустриализации также не в последнюю очередь вёл страх некоторых фабрикантов перед выступлениями рабочих против быстрой механизации. Во всяком случае, ещё в 1870 г. некоторые текстильные заводчики мотивировали перенос своих предприятий в Моравию тем, что

“отношения с рабочими в Вене становились всё труднее и беспокойнее”[28].

Экономическую структуру города определяли теперь мелкие пошивочные, дерево- и металлообрабатывающие мастерские. Капиталистические принципы (устранение цеховых ограничений, максимизация прибыли) постепенно изменяли и характер мелких промыслов, сохраняя в них, однако, соответствовавшее домашнему праву устройство. Число рабочих существенно возросло. К 50-м гг. население Вены, включая пригороды, утроилось по сравнению с началом индустриализации[29], но в этом процессе семейное воспроизводство значения не имело.

Большинство рабочих пришло в столицу, ничего не имея, из Богемии, Моравии и Силезии. Часть из них жила у мастеров и работодателей, другие жильё снимали; нередко, чтобы меньше платить, несколько рабочих вместе — узкую комнатку или койку (“Bettgeher”, на прусский манер — “Schlafgänger”)[30]. В таких обстоятельствах нечего было и думать о браке и устройстве семьи. Сравнительно немногочисленный слой “фабричных рабочих” текстильных предприятий состоял преимущественно из девушек и овдовевших женщин, также в основном снимавших жилье.

Доля женатых в составе населения Вены поэтому была низкой, в 1856 г. лишь 27%[31]. Брачный возраст значительно превышал тот, который был в период надомной промышленности в начале столетия. Перспективы вступления в брак сохраняли рабочие немногих специальностей. Почти треть рабочих и домашних слуг не могла вступить в брак и завести хозяйство[32]. Среднее число имевших общий дом рабочих достигало в 50-е и 60-е гг. ХХ в. наивысшего уровня за счёт тех, кто жил вместе, снимая угол или койку[33].

В отличие от текстильных городов Ланкашира и других промышленных регионов венские рабочие в периоды повышенной миграции не образовывали сложных форм семьи. Рабочие, сумевшие вступить в брак, жили, как и в 1815-1848 гг., преимущественно небольшими семьями. Йозеф Эмер объясняет это тем, что в отличие, например, от Ланкашира, в Вену приезжали не семейные, а преимущественно одинокие рабочие. Лишь изредка они могли найти приют у родственников. Только в первые десятилетия ХХ в. в семьях рабочих второго и третьего поколения стал заметен рост сложных форм семьи[34].

Примерно половина всех родившихся в эти десятилетия в Вене были рождены вне брака. В большинстве своём они оказались в приютах или у приёмных родителей в деревне. Таким образом, всё новые волны приезжих в поисках работы попадали в город, а детей своих отдавали в приюты, в деревню, где те едва ли могли впоследствии обрести приемлемые для жизни условия и вновь были вынуждены уезжать в центры городской промышленности.

Пролетариат, лишённый семейной жизни, осуществлял самовоспроизводство, так сказать, окольным путём. Это было исключительно выгодно для стремительно развивавшихся и богатевших предпринимателей и промышленников. Заработную плату они могли держать на низком уровне. Рабочий, не имевший своего дома, свободный от необходимости кормить жену и детей, стоил дёшево. Машинное производство не предъявляло высоких требований к квалификации массы рабочих. К тому же, зависимость одиноких рабочих от домашнего права подчиняла их приветствовавшемуся буржуазией социальному контролю государства.

Только во время “Великой депрессии” и перехода к более высокому уровню индустриализации в течение двух последних десятиле‚тий ХХ в. в Вене определённо усилились позиции новых ведущих промышленных отраслей — машиностроения, электротехники, химической промышленности, транспортного машиностроения. Постепенно в условиях роста “монополистического капитализма”[35]  (слияния предприятий, образования картелей) установилось преобладание средних и крупных заводов и фабрик. Вена, подобно Берлину, стала центром производства высококачественных изделий[36].

Хотя на мелких предприятиях, прежде всего в старых пригородах, всё ещё была занята большая часть рабочего класса, его структура существенно изменилась. Значительно сократилось число ремесленников, продолжавших нанимать себе рабочих “с питанием и квартирой” (столяры, слесари, обслуживание приезжих). Мелкие промышленники, которых конкуренция и разоряла, и заставляла шевелиться, нанимали и давали прибежище большому числу учеников (ученические цехи). Число взрослых рабочих, живших в доме работодателя, однако, сократилось[37]. Большая часть рабочих, снимавших доселе углы и койки, ушла в новые отрасли промышленности.

Капиталистические отношения свободного найма рабочей силы окончательно побеждали. Значение семьи для рабочих возросло.

Новая фабричная администрация предъявляла высокие требования к рабочим. Доля квалифицированных рабочих-специалистов в новых отраслях росла, доля женщин — сокращалась[38]. Специалисты в производстве машин и оборудования, а также часовщики, мастера-гравёры и т.п. уже в 50-х и 60-х гг. ХХ в. стекались в Вену со всех концов Европы. Вместе с местными венскими квалифицированными рабочими, традиционно, с ремесленных времён занятых изготовлением машин и оборудования (“механики”), они образовали новую пользующуюся уважением рабочую аристократию. Значение профессионального образования росло, при найме учеников явное предпочтение отдавали детям из семей квалифицированных рабочих. В жизни промышленных рабочих-специалистов появился период ученичества, во время которого молодёжь преимущественно жила у своих родителей. Теперь социализация ученика проходила в родной семье специфическим для рабочего класса образом, отличным от того, что был известен приехавшему в юности в город, оторванному от привычной среды рабочему.

В условиях зрелой индустриализации возросло число браков. Доля женатых лиц, достигшая в 1900 г. 33% населения, впервые поднялась до уровня конца ХVIII в.[39] Всё большее число рабочих заводило семью, брачный возраст резко снизился, особенно у мужчин[40]. Одновременно сократилось среднее число детей в семье[41]. Наметился принципиальный сдвиг в её структуре. В семью был перенесён центр воспроизводства индустриальных рабочих. Скоро это стало реальностью для большей части рабочих, которые сами выросли в рабочей семье.

Тем самым семья рабочих в Вене вступила в фазу консолидации.  Угрозы её существованию (детский труд, безработица, жилищная нужда) стали главными составляющими социального вопроса конца ХIХ — начала ХХ вв. Организованное рабочее движение с конца 60-х гг. начертало на своих знамёнах лозунг борьбы за достойные человека условия существования рабочих. Создание материальных и культурных условий стабильной семейной жизни стало их первостепенной целью. Политика в отношении семьи оказалась в числе главных для государственных и городских властей.

Процесс консолидации протекал не без неудач и издержек. Первая мировая война, остановившая на время течение мировой истории, угрозы тысячам рабочих семей, вызванные мировым экономическим кризисом, фашизм, Вторая мировая война и послевоенная нужда вновь и вновь возвращали рабочих, как будет показано ниже, к допромышленным семейным экономическим стратегиям выживания. Тогда приходилось оставлять уже отвоёванное для развития личности пространство ради того, чтобы усилиями семьи преодолеть невзгоды.

2.2. Семьи горных рабочих

В некоторых отраслях горной промышленности (добыча соли, железной руды и руд ценных металлов) происхождение наёмного труда уходит корнями в средневековье[42]. Однако наёмный труд в горном деле всегда был тесно переплетён с сельскохозяйственными занятиями. В железорудной промышленности добыча и выплавка руды в течение всего средневековья вплоть до нового времени были привязаны к крестьянским наделам. Они должны были по меньшей мере частично покрывать потребность в продуктах питания горнорабочих. В производстве соли право добычи и изготовления было связано с так называемым “рабочим леном”, который гарантировал существование горнорабочих в смысле обеспечения их продуктами питания.

Даже в железорудной промышленности пытались установить возможно тесные связи с сельским хозяйством. Снабжение горнорабочих только через слаборазвитые рынки было ещё слишком рискованно. Всё это оказывало многостороннее влияние на семейную жизнь горнорабочих. Тесные связи с дающим средства к существованию сельским хозяйством поначалу способствовали. близости их положения положению деревенских низов. О влиянии индустриализации горного дела на семейную жизнь с середины ХХ в. имеются старые и новые исследования, относящиеся к Рурской угледобывающей области и английским, валлийским, бельгийским, силезским и моравским регионам горного дела[43].

В положении рабочих этих регионов обнаруживается одна общая черта. В ХVIII — начале ХХ в. они ещё работали преимущественно в неурбанизированных, сельских или полусельских регионах. Мелкие подсобные хозяйства и собственные огороды часто позволяли вести двойную экономику. Помимо заработной платы от горнодобычи семьи горняков удовлетворяли значительную часть своих потребностей в продуктах питания за счёт небольших полевых хозяйств (экономика самообеспечения), или, по крайней мере, за счёт огородничества и содержания мелкого скота. Они были меньше подвержены экономическим кризисам, что обусловливало формирование специфически “сословного” непролетарского сознания. Как следствие, горнорабочие раньше женились и имели больше детей, чем другие группы рабочих. В ХХ в. в результате роста продолжительности жизни и тесной связи с домом они чаще жили семьями, состоящими из трёх поколений. Как правило, они заключали браки в собственной среде и передавали по наследству из поколения в поколение небольшое имущество.

С индустриализацией горной промышленности, начавшейся в середине ХХ в., пришли перемены, которые, хотя и не могли существенно изменить образ жизни давно утративших мобильность семей горнорабочих, но вовлекали массы приходивших в отрасль рабочих, в такой образ жизни, который можно назвать “промышленно-пролетарским”. Постепенный переход от доиндустриальных к индустриальным условиям труда и их последствия для семейной жизни горнорабочих можно рассмотреть, в частности, на примере Рурской области.

Семьи горнорабочих в Рурской области

Первыми рабочими-горняками в Руре были коттеры и мелкие крестьяне, которые зимой закладывали “штольни”, “шахты”, раскапывали их в поисках угля, часть которого использовали сами, а оставшееся продавали. Если продажа угля давала хорошие доходы, то коттер или мелкий крестьянин становился горняком — “крестьянином-горняком”. Правовая норма свободы горнодобычи и право первооткрывателя благоприятствовали укреплению связей крестьянского хозяйства и горных работ, поскольку до внедрения машин потребность в капиталовложениях оставалась низкой[44].

В первой половине ХХ в. многие крестьяне, прежде всего в районах горнодобычи южнее Гессена и Бохума, чтобы иметь побочный заработок, становились ‘горняками. Здесь рудники были небольшими. Обычно на них работало не более двадцати человек. Только в 60-х гг. отдельные рудники достигли размеров крупных предприятий. Горняки, имевшие дом и небольшое подсобное хозяйство, зачастую обладали удивительной финансовой силой, которая объясняется сочетанием продовольственного самообеспечения с денежными доходами горного промысла. Нередко неимущие подёнщики на доходы от горного дела покупали землю и становились домовладельцами:

“Подёнщик К.Д. Петц, сын горняка Петца из Швельма, обосновался в 1812 г. в Штокумской общине и построил в 1815 г. дом на своём участке. Его сын Йоганн Хайнрих, также горняк, расширил владения, прикупив земли в 1832 г. (вместе с домом), в 1841, 1844, 1849 и 1855 гг. и передал всё имущество сыну Вильгельму”[45].

Размер земельных наделов горняков редко превышал шесть моргенов (1,5 га — прим. пер.). На земле работали вместе с жёнами и детьми. Построенные горняками дома-фахверки едва ли отличались от домов крестьян. Они состояли из жилого помещения, хлева и амбара. Жилище было убогим, обставлялось лишь самым необходимым[46]. Мы располагаем ярким описанием интерьера шахтёрского дома из одного верхнесилезского промышленного округа. Дома горняков в Рурской области, по-видимому, существенно от него не отличались.

“Ну кто теперь знает о состоянии большинства сельских жилых домов в верхнесилезском промышленном районе: деревянные, без подвалов, покрытые соломой и дранкой, почти всегда из одной комнаты, тёмной каморки, узкой крохотной задней комнатки и загоном для скота, подчас ютящегося в мирном сообществе с человеческими обитателями дома; грязь в доме и вокруг него, непокрытый досками глиняный пол, комнаты, жарко натопленные железными печками и плитами, раскалёнными зимой и летом, ибо кухонь нет, а угля в избытке (натуральная оплата углём — Р.3.), наполненные испарениями кислой капусты и тухлого мяса, с коптящими масляными лампами и маленькими окошками”[47].

В описании шахтёрского жилья отразились черты двойной экономики: внутренний хозяйственный двор отделял жилую часть от хлева с его грязью и запахами. Под крышей часто были чердаки, которые позднее, при переходе семей от сельского хозяйства к занятиям только наёмным трудом, легко переделывались в комнаты для сдачи внаём. Эти дома долго оставались образцом строительства жилья для рабочих в деревнях и мелких городках. Сочетание жилья и хозяйства сохранялось в рудиментарных формах до начала ХХ в. и только переход к “чистому” наёмному труду промышленных рабочих позволил приспособить их к изменившимся условиям. Тогда огородничество из работы, обеспечивающей существование, становилось занятием в свободное время[48].

Горные ведомства приветствовали сочетание сельского хозяйства и горных работ, так как оно могло обезопасить жизнь шахтёров в кризисные времена. На некоторых шахтах смены начинались с учётом требований сельского хозяйства, а горные работы иногда полностью останавливались во время страды[49]. В начале ХХ в. примерно 28-36% шахтёров были домовладельцами. Более половины шахтёров снимали комнаты или углы у крестьян или коттеров. Многие горняки отрабатывали плату за жильё, участвуя в работах на земле. Отсюда ясно, почему владение своим домом с небольшим подсобным хозяйством являлось заветной целью молодых забойщиков и откатчиков. Гарантированный правом 8-часовой рабочий день в угледобыче (т.е. тот “нормальный рабочий день”, который промышленные рабочие завоевали только в начале ХХ в.!) позволял имевшим землю горнорабочим вести небольшое приусадебное хозяйство.

Экзистенциальная и ментальная связи горняков с землей и сельским хозяйством как гарантией их существования долгое время сохраняла определяющее влияние на их политическое поведение. Горнорабочие, владевшие собственным домом и небольшим хозяйством, не считали себя частью промышленного пролетариата, жившего под угрозой обнищания. Не их заработная плата, вполне сопоставимая с заработной платой квалифицированных рабочих в металлообрабатывающей промышленности, а относительная обеспеченность продуктами питания спасала их от той нужды, которая всякий раз настигала другие группы рабочих после неурожаев и при трудностях со снабжением. Кроме того, небольшое подсобное хозяйство являлось экономической основой поддержания семейной идеологии “всего дома”: женщины и дети, включённые традиционным образом в сельское хозяйство, шахтер — отец семейства и непререкаемый “хозяин дома”, стоявший во главе этой семьи.

Домохозяйства горняков обычно передавались по наследству из поколения в поколение. В результате возникало выраженное домохозяйственное сознание. Горняцкие селения находились в отдалении друг от друга, что благоприятствовало “относительной замкнутости шахтёрского домашнего хозяйства[50]” и тем самым замедляло классообразование. В том же направлении действовала государственная политика времён ранней индустриализации. Мелкий характер горнодобывающих предприятий и правовой институт “рудокопов-единоличников” вели к тому, что значительная часть горнорабочих Рура (в отличие от промышленных наёмных рабочих) до второй трети ХХ в. оставалась в плену старых семейно-хозяйственных форм жизни.

До середины ХХ в. шахтёрская смена набиралась исключительно из детей горных рабочих. Нанимая новых рабочих, администрация рудников предпочитала брать детей шахтёров. Если потребность в рабочей силе росла, то подёнщиков набирали из ближайших окрестностей рудников. Города Рура в 1815—1848 гг. ещё не привлекали болышого числа переселенцев. Преобладали обычные для многих регионов формы сезонной миграции, как в сельском хозяйстве, так и в строительстве и добыче торфа[51]. Дальних странствий Рурская область до 1850 г. почти не знала. Позднее здесь нельзя было встретить и явлений, о которых много говорили, — рабочих, оторванных от корней и родства не помнящих.

Формы оплаты труда способствовали сохранению семейно-хозяйственного сознания горнорабочих. Их было две: посменная и сдельно-аккордная. Сдельная оплата устанавливалась для групп горняков, “землячеств и товариществ забойщиков”. Она рассчитывалась или по добытому количеству, или длине разработанной угольной жилы в забое или пласте. Особенностью горного дела отныне стало установление заработной платы исходя из жизненных потребностей горняков как главного критерия. С 1819 г. заработная плата определялась договором властей, отвечавших за горнодобычу, и “горным товариществом” — характерным для горнодобывающей промышленности типом предприятия, возникавшего в результате объединения владельцев арендованного у государства рудника. Согласованные ставки заработной платы действовали в течение года, потом их пересматривали вновь.

Горное управление — ведомство, “нейтральное” между горными товариществами и рабочими — пыталось с помощью так называемых присяжных горного округа составить точное представление о стоимости жизни в районе угольного бассейна. С 40-х гг. ХХ в. в неё стали включать арендную плату, расходы на одежду. Только в 50-х гг. главное горное управление отказалось от принципа гарантированного обеспечения, на его место отныне, согласно капиталистической логике, пришёл порядок определения заработной платы как равнодействующей спроса и предложения[52].

После преодоления финансового кризиса, вызванного революциями 1848 г. и почти не затронувшего горнорабочих с их только что описанным семейно-хозяйственным сознанием, в угольной промышленности начался продолжительный подъём. В угольном бассейне возникло множество новых горных товариществ и горнорудных акционерных обществ. В период наилучшей конъюнктуры рынка угля во всей Рурской области было открыто 85 новых шахт[53]. Расширение подземной добычи вело к колоссальному увеличению производства угля. В различных шахтах бассейна теперь было занято от 400 до 700 рабочих. Экономический рост обусловил с середины ХХ в. ряд существенных перемен для горнорабочих Рура.

В течение всего лишь нескольких лет в добыче угля и железной  руды утвердились характерные для крупной промышленности структуры. С устранением властями принципов руководства, которым следовали ранее горные старшины, а также регулирования сбыта и ограничения производства началась капиталистическая индустриализация горной промышленности. Хотя технические усовершенствования вначале внедрялись медленно, темп роста рынка труда был взрывным. Только за шесть лет (1852—1857) количество горнорабочих на рудниках Рурской области удвоилось и достигло 30000. Горное дело превратилось в массовое промышленное производство[54].

Однако уже в 1857 г. впервые сообщается о вынужденных остановках работы шахт как следствия начавшегося в США торгово-финансового кризиса. В ответ было введено гибкое регулирование продолжительности рабочего дня и повышены нормы выработки. Сезонные колебания спроса на рабочую силу, начавшиеся тогда, благоприятствовали рабочим, которые сохранили небольшое приусадебное хозяйство. Они использовали летние перерывы в работе для собственного хозяйства. Только в конце 70-х гг. рынок рабочей силы стабилизировался благодаря созданию резервов и длительному спросу на уголь со стороны тяжёлой промышленности. В течение 60-х гг. постоянные заказы на поставки угля прежде всего со стороны сталелитейных предприятий, связанных со строительством железных дорог, поддерживали работу шахт даже в условиях дальнейшего падения цен[55].

В середине ХХ в. на работу в шахту приходили из ближайших окрестностей Рурского бассейна; исчерпание в 80-х гг. местного и регионального рынков рабочей силы заставило вербовать рабочих в районах Восточной Пруссии. Процесс их переезда шёл очень неровно, многие рабочие после длительного пребывания в районе угледобычи посылали за своими семьями. Прежде чем окончательно осесть в Рурской области, они беспрерывно меняли места жительства и работы. В новых шахтёрских городах, таких как Оберхаузен, Хамборн и Херне, доля приезжих составляла в 80-х гг. 30% населения и больше. С наступлением нового столетия в некоторых городах она возросла даже до половины всех жителей[56]. Это общее для 80-х гг. явление, свойственное зрелой индустриализации, в Рурской области приняло особенный размах. Даже небольшая разница в заработной плате была для горнорабочих причиной смены шахты.

Клаус Тенфельде считает причинами этого

“неконтролируемость производства во времена высокой конъюнктуры» и массовые увольнения в моменты кризисов “без планомерного создания резервов»[57].

Мотивы, определявшие решение ехать в угольный бассейн Рура, бросать хорошо знакомые места ради неизвестности и долгих лет странствий, вероятно, были связаны с желанием покинуть замкнутое пространство деревни и попытаться поднять низкий жизненный уровень: большинство переселенцев было из деревни. Многие вынашивали это желание годами, нужен был только повод, например, приезд агента по вербовке рабочих, чтобы трудное, менявшее дальнейшую судьбу решение было принято.

В годы промышленного бума (1870-1873 гг.) огромные массы рабочих впервые двинулись из провинций Восточной Пруссии в Рурскую область. Примерно с 1880 г. всё больше польских и мазурских горняков потянулось к Руру. В основном, в быстро расширившиеся угольные шахты приезжали холостые или одинокие мужчины. Переселялись и целыми семьями. Тенфельде ссылается на перепись 1894 г., согласно которой 23 000 горняков, прибывших из-за границы (в первую очередь поляков и мазурцев), имели на содержании 36000 членов семей, живших с ними, и 11000 родственников, оставшихся на родине[58]. Таким образом, семейные и родственные связи при миграциях рабочих ни в коей мере не рвались тотчас же, а материальные и эмоциональные отношения сохранялись даже несмотря на большие расстояния.

Домохозяйства семей горняков в том виде, какими они были в Рурской области в первой половине ХХ в., обычно были связаны с небольшими приусадебными хозяйствами, с реальной надеждой купить однажды домик и участок земли, с вовлечённостью женщин и детей, патриархальным положением отца и мужа — эта экономическая форма отцовских времён постепенно, с середины столетия, изживала себя под влиянием индустриализации и расширения горнодобычи, прежде всего в северной части Рура. После разрушения этого сочетания мелкого хозяйства на земле и горных работ ещё Долгое время сохранялись элементы старых семейных мужских и женских воззрений и идеалов, пока они не пали под новым натиском индустриализации и урбанизации. При этом перестали действовать прежние, присущие экономике “всего дома”, нормы отношений[59], особенно те, что были связаны с ориентацией на приобретение, владение и передачу по наследству собственного дома.

Именно они благоприятствовали с начала ХХ в. образованию шахтёрских семей из трёх поколений. В южных областях Рурского бассейна до конца ХХ в. большая часть шахтёров всё ещё стремилась купить собственный домик с небольшим, размером до одного гектара, пригодным для обработки участком земли. В северном Руре резкий рост цен на землю сделал это невозможным. Даже для обычной покупки дома (без подходящей для хозяйства земли) динамика доходов с 70-х гг. создавала всё меньше предпосылок. Кто не успел построиться раньше, шансов на приобретение собственного дома почти не имел.

В городах Рурской области с середины ХХ в. мы находим те самые условия, которые в расхожем представлении связаны с рабочим жилищем ХХ в. — переполненные помещения, теснота, отсутствие света и воздуха. Сараи, мансарды, подвалы сдавались семьям рабочих. Мы видим здесь и “сухое жильё” — за “умеренную плату” снимались новые, ещё непросохшие постройки. Большинство снимавших жильё семей рабочих имело два, максимум — три помещения, включая кухню. В кухне готовили пищу и жили. Зимой она была большей частью единственным отапливаемым помещением.

Здесь проходила большая часть жизни семьи, здесь готовили пищу, ели и стирали. Здесь долгими вечерами мужчины играли в карты, дети делали домашние уроки и т.п. Спальню родители делили со своими детьми. В супружеской постели вместе с родителями часто спал самый младший, два-три ребёнка делили другую кровать. Третья комната, если она была, либо отдавалась старшим детям, либо сдавалась одному или нескольким постояльцам. Реже она служила парадной комнатой с лучшей мебелью, изображением богоматери или святых на стене и т.п. В этом случае ею пользовались по праздникам и дням семейных торжеств, в ней не жили[60].

Холостые шахтёры, сыновья горняков, покинувшие свои родные семьи, но прежде всего приезжие рабочие составляли армию “снимавших жильё с обедами” лиц, о которых для периода зрелой индустриализации есть данные из большинства промышленных районов Центральной и Западной Европы. Девушки, уехавшие из родных домов в город, находили в угольных и железорудных бассейнах преимущественно место прислуги и жили в домах работодателей[61]. Для многих семей рабочих взять в дом постояльца было желательной возможностью дополнительного дохода от сдачи комнаты или койки внаём. Это являлось своеобразной формой перераспределения доходов между сравнительно хорошо зарабатывавшими холостыми рабочими и семьями рабочих с их существенно более низким в расчёте на одного члена семьи достатком[62].

Для большинства этих холостых парней и мужчин не было ничего непривычного в том, чтобы жить в чужом доме, особенно если они выросли на селе. Было повсеместно принято (см. гл. I), что дети деревенских низов рано покидали родительский дом и батраками или подёнщиками вместе с другими молодыми парнями спали в комнатах для прислуги, хлеву или флигеле для работников. Как только дети рабочих вырастали и начинали вносить вклад в семейный доход, состояние семейного бюджета большей частью улучшалось настолько, что можно было отказаться от сдачи внаём комнаты или койки. Следует помнить, что доля семей, имевших постояльцев, в 1900 г. определённо превышала 20%. Среднестатистически в 1901 г. каждый второй дом в угольном бассейне давал приют постояльцу. Доля снимавших койку среди горняков составляла в начале века вплоть до Первой мировой войны примерно 21%.

Только в одной горнодобывающей промышленности в 1914 г. должно было быть примерно 80000 рабочих “на постое”. Франц Й. Брюггемайер и Лутц Нитхаммер, отмечая эту открытость семей рабочих для посторонних лиц, говорят о “полуоткрытой семейной структуре[63]. С уверенностью можно сказать, что практика “сдачи угла внаём” у горняков, как и в среде других рабочих в конце ХХ — начале ХХ в. помогала преимущественно молодым переселенцам стать на ноги и постепенно адаптироваться к новой жизни и работе[64].

Семьи, которые сдавали внаём комнаты и углы, получали сущесгвенную прибавку к доходу: получая деньги за одно или несколько спальных мест, женщины за отдельную плату стирали, штопали и зишивали бельё постояльцев. Управление рудников терпимо относилось к “сдаче комнат”. Часто при вербовке новой рабочей силы эго даже преподносилось как выгодное для семей горнорабочих дело[65].

В канун нового столетия в горнодобывающих районах Рура обострилась жилищная проблема. Между 1890 и 1913 гг. ежегодно прибывало около 15000 новых шахтёров. Переселенцы проявляли исключительно высокую мобильность и в самой Рурской области.

Частая смена шахт объяснялась их стремлением повысить доходы. Их подвижность заставляла предпринимателей сманивать друг у друга квалифицированных рабочих и создавать преимущества “верным” работникам. Один из наиболее надёжных способов привязать рабочих к “своим” шахтам предприниматели видели в строительстве принадлежащего предприятию жилья. “Сооружение хороших квартир для рабочих является в Рурском угольном районе лучшим и единственным средством вернуть рабочих к осёдлости и  ограничить чрезвычайно сильную текучесть кадров со всеми её экономическими и социальными последствиями”[66].

Администрация рудников была прежде всего заинтересована в холостых и готовых к большим нагрузкам рабочих. Чтобы привлечь их и по возможности удержать, она возводила большие спальные дома и общежития, которых в 1870 г. в Рурском бассейне было примерно 35. Она не в последнюю очередь в связи с крупной забастовкой 1872 г. начала и строительство жилых домов для рабочих на принадлежащих рудникам землях. Прежде всего на севере Рурской области, с особенно отсталой инфраструктурой, владельцы рудников считали необходимым сооружать жильё для рабочих, чтобы иметь квалифицированные кадры, крепко связанные с предприятием. В 1901 г. примерно 21% всех шахтёров жили в квартирах, принадлежащих рудникам, в 1914 г. их доля составляла уже 35%, а в 1919 г. возросла до 40%[67]. Это значило, что жильё было предоставлено почти трём четвертям миллиона человек.

Вокруг угольных шахт возникли новые посёлки горнорабочих. В рудиментарной форме здесь сохранились традиции: ведения домашнего хозяйства вроде пристрастия горняков к домашним садикам, содержанию “шахтёрских коз” или мелких животных. Жилищные условия в этих посёлках эпохи грюндерства выражали уже перемены быта шахтёров, всё более походившего на присущий наёмным промышленным рабочим. За фабричную квартиру платили меньше, чем за подобное жильё на свободном рынке. Часто вместе с квартирой давали садик, где жена шахтёра выращивала овощи.

Фабричные квартиры обычно располагались вблизи от места работы, что экономило время и деньги на дорогу. Современники-буржуа полагали, что строительство рабочих посёлков не только способствовало прекращению постоянных переездов шахтёров, но позволяло вытеснить традиционные формы общения в трактирах и пивных[68] высоко ценимой семейной жизнью.

“Квартиры принесли в семьи рабочих счастье, это бесспорно… Рабочий, которого раньше случай и настроение заставляли мотаться по всему округу, обрёл постоянное место жительства, ему больше не надо ютиться в переполненных, нездоровых помещениях, где и старые, и молодые, и несколько семей — все вместе, а свою потом добытую заработную плату — отдавать на совместную пьянку. Ему и его семье начинает нравиться жизнь в четырёх стенах, трактир теряет привлекательность, жена проявляет очевидное рвение, чтобы не отстать от своих соседок в чистоте и порядке, скромная роскошь предметов домашнего обихода и одежды становится при улучшении заработков потребностью, и таким образом развивается, хотя и медленно, из полуживотного существования достойная человека жизнь”[69].

Однако, получая одну из этих новых квартир, семья шахтёра попадала в зависимость от их владельцев. Служебные квартиры были подходящим средством, чтобы привязать рабочих к интересам горнодобывающих предприятий. После опыта забастовок 1872 г. соответствующие параграфы в договорах на аренду квартир содержали угрозу изъятия жилья за участие в стачках. Поэтому “благотворительные кандалы” квартир, принадлежащих шахтам, позднее постоянно критиковались деятелями рабочего движения[70].

Созданные в Рурской области новые посёлки, подобно посёлкам в большинстве западно- и центральноевропейских бассейнов бурого и каменного угля, состояли из длинного ряда домов, выстроенных в одну линию. С начала века при строительстве домов для рабочих стали учитывать идеи, возникшие в связи с движением за создание городов-садов: преобладали отдельные, производившие скорее впечатление сельских, дома на две, четыре или шесть квартир.

Можно предположить, что владельцы крупных горнодобывающих предприятий стремились следовать тому “устойчивому” домохозяйствснному сознанию горнорабочих, которое сложилось до индустриализации горного дела в середине ХХ в., и не в последнюю очередь затем, чтобы дать отпор угрожавшим “опасностям” социального возмущения, политического протеста и формирования рабочего класса.

Но именно в посёлках возникала возможность образования среди соседей новых структур взаимной поддержки. Налаживание отношений с соседями было прежде всего женской заботой. Одалживиние предметов домашнего обихода и присмотр за соседскими детьми, участие соседей в семейных праздниках (крещениях, свадьбах) и похоронах создавали особый житейский мир посёлков, отмеченный солидарностью и готовностью к взаимной помощи. Эти тенденции усиливались и впоследствии, прежде всего в кризисные 30-е`гг. ХХ столетия. Совместная работа в огороде, дворы и территория между домами, где обменивались новостями и разговаривали, создавали особый климат общения соседей и служили средствами взаимного социального контроля. Семья горнорабочего, отказавшись от сдачи внаём жилья, сохраняла прежнюю открытость для соседей и коллег и тем самым восполняла дефицит культурной инфраструктуры, возникший в ходе стремительного роста населённых пунктов Рурской области.

Семьи шахтёров в Моравско-Остравском угольном бассейне

В Моравско-Остравском[71] угольном бассейне в 1900 г. также едва ли не половина из более чем 30000 были местного происхождения. Треть приехала из Галиции и Силезии, особенно в последнее десятилетие ХХ в., когда население Остравского угольного бассейна увеличилось на 54,5%[72]. Четверть, преимущественно молодых и незамужних работниц, составлявших около 6% остравских горняков, также жили ранее в Галиции. Доля не говоривших на немецком языке среди шахтёров была значительно выше, чем у остального населения региона. 62,1% всех горнорабочих говорили на польском, 34,2% — на чешском и словацком и только 1,4% — на немецком языках[73].

Переселенцы из Галиции, более, чем выходцы из других мест, приходили в район бассейна, не имея практически ничего, босыми, с небольшой поклажей. Большинство из них находило первое пристанище, снимая койку у уже обжившихся земляков. Получалось так, что отдельные дома и даже группы домов были населены почти исключительно рабочими из Галиции. Здесь переселенцы сохраняли родной польский язык и жизненные привычки. Этническая сегрегация замедляла процесс образования классового самосознания у рабочих. Долго сохранялись и связи с родиной. Молодые холостые рабочие в первую очередь использовали скидки на железнодорожные билеты, чтобы по большим праздникам (Рождество, Пасха, Троица) ездить к себе на родину, в Галицию. Другие рабочие, родом из близлежащих деревень, бывали дома каждые два-три месяца, чтобы отдать в починку и чистку своё платье и бельё матерям и сёстрам, привести копчёного мяса, хлеба и других продуктов питания[74].

Примерно 30% шахтёров в Остравском угольном бассейне в 1900 г. происходили уже из семей горнорабочих, почти 25% были не имевшими наследственных прав выходцами из крестьянских семей, 36% — из семей большей частью неквалифицированных промышленных рабочих, остальные — из семей подёнщиков. Работницы, согласно закону 1884 г. трудившиеся исключительно подённо[75], набирались почти наполовину из семей горнорабочих. В основном это были незамужние, моложе 25 лет женщины. 60% жили в доме родителей, 40% снимали койку в частных домах.

Только небольшая часть (7,7%) шахтёров Остравы имела собственные дома. 28% снимали койку в частных домах, часто одну на двоих. Они пользовались одной постелью, так что один спал днём, а другой — ночью, в зависимости от работы в дневную или ночную смену’. Только 6% всех холостяков жили в одном из принадлежавших шахте “ночлежных домов”. То, что большинство молодых неженатых шахтёров, снимая койку, предпочитало общим спальням принадлежащих предприятию “рабочих казарм” нередко очень стеснённые условия, моравско-остравский окружной врач объясняет “возможностью половых контактов с женщинами из семьи квартиросдатчика”[76].

Эти половые контакты часто происходили в присутствии детей. Чувство стыда снижалось и потому, что ежедневно созерцали обнажённое тело мывшегося шахтёра. Сдача внаём коек, ставшая особенностью угольных бассейнов из-за высоких цен на жильё и продукты питания, стала рассадником “алкогольной чумы” и “морального разложения семьи”. В происходивших не только в пивных, но и дома “попойках” участвовали и жёны шахтёров. Пили главным образом 30-35-градусную водку. Даже младенцам часто пивали спиртное как лекарственное и успокоительное средство. Множество лавок в шахтерских поселениях торговало прежде всего спиртным[77].

Чрезвычайно высокая доля снимавших койку рабочих (28% их общего числа) не в последнюю очередь обусловливалась тем, что почти половину рабочих составляли холостяки до 30 лет. Молодые неженатые рабочие не могли себе позволить снимать квартиру[78]. Напротив, в возрастной группе старше 30 лет почти все шахтёры (90-95%) были женаты. Брачный возраст был равен 23—27 годам. После женитьбы рабочие, как правило, переезжали на частную или принадлежавшую предприятию квартиру. Вследствие низкого среднего возраста шахтёров подавляющее число детей в их семьях было моложе 14 лет. Более старшие дети, как правило, покидали дом родителей.

Большинство домовладельцев (85%), чтобы построить или куиить дом, обычно брали в долг. Поэтому почти половина из них была вынуждена сдавать комнаты или койки молодым, холостым рабочим. Но и те рабочие, которые снимали квартиру, брали «коечников”, чтобы расходы на жильё были не столь тяжелы и чтобы компенсировать их доходами в семейный бюджет. Так поступал почти каждый четвёртый квартиросъёмщик[79]. Большинство квартир состояло из одного-единственного помещения. За неё семья в 1900 г. платила от 5 до 15 крон. За койку квартиросъёмщики требовали плату от 2 до 4 крон в месяц. Приведём в качестве примера одно из многочисленных “индивидуальных описаний” шахтёрских квартир Остравы:

“…Полуподвальная квартира откатчика Станислава Й. Пристанище размером 16,6 м², сводчатый подвальный потолок, с наибольшей высотой только 1,8 м, с тремя очень маленькими окошечками, едва позволяет прямо стоять даже людям среднего роста. В этом помещении живёт супружеская пара с двухмесячным младенцем, двумя “коечниками” и одной “коечницей”. На всех шестерых только две кровати и одна колыбель… За этот кров, к которому ещё относится маленький деревянный закуток под лестницей, следует платить 8 крон 32 геллера в месяц, которые почти полносгью компенсируются деньгами от сдачи коек (8 крон в месяц), так что у рабочего его заработок ‚ составляющий в среднем 55 крон в месяц, остаётся для других целей”[80].

Почти половина квартиросъёмщиков (преимущественно семей) сдавала “койку” младшим холостым коллегам за половину платы, которую должны были вносить сами. При сдаче двух или более “спальных мест” общую сумму квартирной платы можно было компенсировать или даже получить “чистую прибыль”. Примерно 4% всех квартиросъёмщиков получали от сдачи в субаренду больше, чем платили за квартиру сами. В некоторых случаях сдача внаём спальных мест способствовала накоплению средств и увеличению размеров домо- и землевладения. Так, к примеру, об одном виноградаре из силезской Карвины сообщается, что он имел “доходный побочный промысел, предоставляя многим ночлег”: в одноэтажном доме с двумя комнатами в одной жил он и его жена, а вторая сдавалась восьмерым постояльцам, сплошь молодым горнякам, с которых он брал по две кроны, в эту плату “за койку” включались деньги за то, что хозяйка разогревала принесённую постояльцами еду. Два других квартиранта спали на чердаке на “сухих листьях”.

Они к тому же “столовались”, т.е. хозяйка кормила их. Кроме того, они платили за бельё; всего выходило в месяц до 30 крон. Доход владельца дома от восьми постояльцев, снимавших койку, и двух пансионеров составлял круглым счётом 1000 крон в год. К этому добавлялись еще прибыли от второго дома, имевшегося у горняка, десять жильцов которого приносили доход в 1400 крон. Общая прибыль от сдачи жилья, 2400 крон, вполне может быть соотнесена с зарплатой рудокопа (около 1200 крон в год). Этот человек арендовал 1,2 гектаров земли у администрации рудника и вёл на ней небольшое хозяйство, держал корову, свиней и птицу.

“Хозяйство ведётся надлежащим образом”,

 — сообщается в отчёте управления трудовой статистики[81].

Каждый десятый горняк в остравском каменноугольном бассейне владел землёй, но преобладающее большинство из них (83%) имело не более двух гектаров. Каждый четвёртый шахтёр, т.е. значительно больше тех, кто имел дом и землю, держал мелкий скот (свиней, овец, коз) и птицу, но только у 7,7% были лошади или крупный рогатый скот. В целом более четверти горнорабочих получало побочный доход от сдачи комнат или коек или от небольшого подсобного хозяйства. В среднем каждый десятый шахтёр сдавал внаём угол или койку, 11% вели наряду с работой в шахте небольшое земледельческое и животноводческое хозяйство[82]. Примерно каждая десятая шахтёрская жена прирабатывал на подённой сельскохозяйственной работе; 28% женщин имели самостоятельный доход как повивальные бабки, жёны некоторых шахтёров работали портнихами, швеями и служанками или вели мелкую торговлю, некоторые служили поварихами в “рабочих казармах”, прачками и официантками. Однако значительно более важным источником докода семей горняков была сдача внаём комнат или предоставление «спальных мест”, а также хозяйство на земле. Выполнение этих работ ложилось на жён горняков.

Большинство частных домов шахтёров в Остравском бассейне в 1901 г. были одноэтажными, в основном каменными, кирпичными или деревянными, остальные — фахверковыми. Сараи и хлевы строились обычно рядом с домом, причём при каждой квартире, как правило, был сарай и свинарник. Коровники имели только владельцы небольших хозяйств в деревнях. Жилые дома были покрыты дранкой или соломой, или — чаще всего — кровельным картоном. Перед домом и позади него располагались огороды, которые делились между жильцами на грядки[83]. Жители одноэтажных домов входили в комнаты через общие сени,

“нередко абсолютно тёмные и забитые самыми разнообразными предметами”.

Иногда по расположенной снаружи дома деревянной лестнице, которая оканчивалась открытой галереей, можно было попасть на верхний этаж. В устроенных получше домах был вырыт колодец, расположенный перед домом, в проходе или во дворе. Но большинство рабочих (70%) пользовались железным или деревянным шахтным или черпальным колодцами, находившимися, как правило, не во дворе дома, а на улице или в общественных местах и чаще всего принадлежавшими общине.

В почти половине домов было только одно помещение, в среднем на одну квартиру приходилось пять человек, на одну комнату — три человека[84]. Общая жилая площадь частных жилых домов шахтёров Остравы составляла в большинстве квартир (85%) от 10 до 30 кв. м. Пол, как правило, — из тонких досок мягких пород дерева, в деревне — из утрамбованной глины. Однокомнатные дома обычно отапливались “экономичной печью”, сложенной из необожжённого кирпича. В соответствующих случаях в квартирах для отопления помещений использовались и высокие хлебные печи.

Жильцы часто жаловались, что печи сильно дымят[85]. Грубо сработанные кровати, скамья или стул, стол, деревянный сундук и “несколько пёстрых картинок с изображением святых” составляли обстановку среднего дома горнорабочего.

“Какой бы бедной ни была домашняя обстановка, однако эти картинки всегда имелись, и притом обычно одни и те же изображения”.

Портреты императора, фотографии семьи, снимки времён военной службы, несколько комнатных растений, а также искусственные цветы украшали дом. У зажиточных крестьян кухонный шкаф заменял настенную полку из сырых досок, платяной шкаф — крючки на стене, софа — деревянную скамью, вместо изделий из мягких пород дерева здесь можно было увидеть полированной твёрдое дерево. Белые занавески украшали окно. Часы с маятником, а также ковры свидетельствовали о потребности в “культуре жилища”.

В среднем в квартирах насчитывалось только по две кровати. Лишь в исключительных случаях кто-то имел собственную постель. Чаще всего постелью пользовались два человека. Наряду с настоящими постелями чиновники зарегистрировали и приспособленные для сна предметы: составленные вместе лавки и стулья с соломенным матрацем, просто брошенный на пол соломенный матрац, подстилки из сена и листьев и т.п. Маленькие дети спали большей частью в колыбелях, детских колясках или в постели родителей, но так же и в корзинах, сундуках или ящиках. Старшие дети спали, тесно прижавшись друг к другу, на соломенных матрацах на полу или “в лучшем случае” в общих постелях[86].

В 1891-1895 гг. владельцы угольных шахт построили “посёлки” и “ночлежные дома” (“рабочие казармы”). Моравско-Остравский окружной врач полагал, что поводом для ограничения практики найма коек были эпидемии холеры, быстро распространявшиеся в эти годы[87]. В 1900 г. свыше 42 000 человек жили в Остравском угольном бассейне в зданиях, принадлежавших владельцам рудников, из которых 94,4% — в квартирах и 5,6% (2123) — в общих спальнях “рабочих казарм”[88]. 40 “общежитий” горнопромышленных обществ Остравского бассейна имели общие спальни на 20-200 коек. В общих спальнях жили прежде всего женатые шахтёры, которые пришли из близлежащих сёл и часто в конце недели возвращались в родные деревни, где занимались и сельским хозяйством. Во время полевых работ и сбора урожая зерновых и картофеля они часто неделями оставались дома.

“Эта категория образует постоянный и солидный элемент горнорабочих”,

 — замечает по этому поводу моравско-остравский окружной врач в своём отчёте[89]. В “рабочих казармах” рабочих обеспечивали питанием.

В посёлках, принадлежавших рудникам, жили преимущественно квалифицированные горнорабочие и надсмотрщики с семьями. Жилые дома в большинстве своём были одноэтажными, из четырёх одинаковых квартир. В среднем жилая площадь составляла от 20 до 35 м². В квартирах обычно было две комнаты, маленький тёмный чулан для хранения припасов и деревянный сарай для угля. Свинарник и огород возле каждой квартиры говорили о сохранении в рабочих посёлках традиций домашнего хозяйства рудокопов, по крайней мере их остатков[90].

Горнорабочие и металлурги в Остравском угольном бассейне женились прежде всего на бывших деревенских батрачках или подёнщицах, служанках, работавших в частных домах, фабричных работницах горных или металлургических предприятий (8,6%): Многие шахтёры женились на работницах горных или металлургических предприятий[91]. Как жившие поблизости и еженедельно ездившие к себе рабочие, так и те, кто приехал издалека, — все они не порывали связей с родиной. За немногими исключениями они возвращались туда, когда их увольняли или они утрачивали трудоспособность, либо когда их сбережения или удачный брак позволяли бросить шахту. Болыпинство рабочих уезжало из района угледобычи как только связанная с возрастом физическая слабость вела к полной утрате возможности работать в горной промышленности. ‘Голько немногие получали в старости выплаты из кассы взаимопомощи.

Семьи горнорабочих в Англии и Уэльсе.

Опросы шахтёров и их жён о жизни в английских и валлийских районах горнодобычи создали впечатляющее представление о том, насколько сильно горняки зависели от выполняемой членами их семей работы, особенно жёнами и дочерьми. Анжела В. Джон опросила 26 женщин, которые в первой половине ХХ в. работали на английских и валлийских угольных шахтах[92]. 16 из них трудились в Западном Ланкашире, главным образом вблизи Уигана[93]. Большинство из них начало трудовую деятельность сразу после окончания школы, чаще всего в 13  лет. Большая часть из тех, кто пошёл работать на шахты, были дочерьми горнорабочих. Они жили вместе с родителями и отдавали свой заработок в семейную кассу. От своих матерей, которые распоряжались семейным бюджетом, они получали лишь небольшие карманные деньги.

В Англии в начале ХХ в. свыше 200 000 мужчин, женщин и детей были заняты в открытых угольных разрезах, что составляло одну пятую всех горнорабочих, вовлечённых в добычу угля[94]. Женщины работали главным образом на угольных шахтах Стаффордшира, Шропшира, Камберленда и Южного Уэльса. Но чаще всего их можно было встретить в Западном Ланкашире. Здесь они разгружали вагонетки и сортировали уголь. Выходя замуж, большинство женщин оставляло работу. На некоторых шахтах замужним женщинам запрещалось работать. Если замужние женщины в посёлках горнорабочих всё же работали, то лишь тогда, когда у них ещё не было детей или дети не могли работать, а они срочно нуждались в дополнительном доходе. Некоторые женщины, ушедшие с шахты в связи с замужеством, возравщались на неё, если умирал супруг. На угольных шахтах, однако, в основном работали незамужние женщины. Многим не было 20 лет. Немногие из них отрабатывали на шахте всю жизнь. Закрытие рудников, механизация транспортировки и сортировки в конце концов вытеснили женщин из угледобычи в межвоенный период и после Второй мировой войны[95]. При этом во время обеих мировых войн они ещё в большом числе работали в угольной промышленности.

Жёны горняков зависели от мужей в материальном и правовом отношении. С другой стороны, они обладали обширными правами в вопросах ведения домашнего хозяйства. Во многих шахтёрских деревнях муж отдавал всю зарплату жене и получал только небольшие карманные деньги, т.н. “tip-up”. Эта важнейшая в домохозяйстве операция передачи денег часто происходила перед дверью дома, чтобы соседям было легко проконтролировать “законность” поведения шахтёра. Правда, в других случаях шахтёры, хотя и вручали постоянный заработок жёнам, премии и надбавки оставляли себе[96].

Работавшие дочери также были абсолютно несамостоятельны в экономическом и социальном смысле: они даже не знали, какую часть отданной зарплаты им выдадут на расходы. Дочери не только зарабатывали меньше, чем молодые шахтёры; считалось, что и карманных денег им нужно меньше, чем их братьям. Для последних размер карманных денег был не в последнюю очередь вопросом зрелости и способности принимать участие в мужском общении в посёлках горнорабочих. Слишком маленькая сумма денег у парней наносила ущерб репутации семьи в обществе. От девушек же не только ожидали понимания и готовности отдавать заработанное в семейную кассу, но и того, что большую часть свободного времени они будут помогать в работах по дому.

Данные по горнодобывающим отраслям Англии и Уэльса свидетельствуют о высоком уровне брачности, низком брачном возрaсте и высокой рождаемости. Ещё в 1911 г. в некоторых частях Уэльса доля женщин детородного возраста, находящихся в браке, была в два раза выше, чем в среднем по стране[97]. Большие семьи, сильно развитый дух соседской солидарности и выраженная склонность к тесным контактам в родственной среде характеризовали жизнь нередко отдалённых сёл горнорабочих.

Прежде чем владельцы рудников в Англии и Уэльсе начали сооружать душевые для горняков, процедура мытья в шахтёрских домах требовала больших усилий. Сюда добавлялась трудоёмкая чистка рабочей одежды, которая обычно поручалась дочерям горняков. Это также свидетельствует о неравенстве полов. Дочь шахтёра вспоминает:

“Я всегда вставала в половине шестого утра, чтобы проводить из дома четырёх горнорабочих (своих братьев. — Р.3.)… Когда мы выросли и когда я после этого (после школы. — Р.3.) была дома, мы должны были в субботу после обеда чистить ботинки горняков и смазывать их жиром на понедельник. Это была очень большая работа. Само собой разумеется, её должны были делать мы, а не парни, мы, девочки, не так ли”[98]

Специфика экономики горного дела и особенности рабочего графика определяли цикл домашних работ. Дом являлся хозяйственной единицей, в которой жена и дочери шахтёра были подчинены его рабочему ритму. Этим слиянием работы и семейной жизни объясняется зачастую особенно активная роль шахтёров в рабочем движении. Одна из самых крупных шахтёрских забастовок, которая в 1909-1910 гг. имела место в Южном Уэльсе, разразилась не в последнюю очередь из-за жалоб жён горнорабочих. Закон о 8-часовом рабочем дне побудил владельцев шахт ввести несколько смен.

С тех пор, как жёнам шахтёров пришлось готовить обед в разное время, так как их мужьям и сыновьям редко удавалось попасть в одну смену, они стали призывать к стачке. Они играли в ней исключительно активную роль, забрасывали полицейских камнями, били окна контор и т.п.[99] В Ланкашире дочери бастовавших горнорабочих собирали средства для их поддержки[100]. В Южном Уэльсе жёны горняков вносили существенный вклад в формирование классового самосознания. Традиционные формы общественного осуждения были включены в арсенал борьбы рабочих. В одном шахтёрском селе в Уэльсе жена шахтёра основала женскую секцию “партии труда”. Во время общей забастовки она вместе с жёнами бастующих рабочих развернула свою собственную, напоминающую плебейские кошачьи концерты, борьбу против штрейкбрехеров:

“Один мужчина, который снимал комнату в деревне, вышел на работу. Мы, женщины, собрались вместе и решили пойти на шахту, чтобы застать его там. У нас были палки и мётлы, и одна из нас привязала белую ночную рубашку к швабре, и так мы пришли на угольный рудник и ждали его там. Когда он пришёл, мы начали ходить вокруг него, не пуская его, и ругались до тех пор, пока не вернулись с ним к дому, где он жил на постое. Мы стояли перед ним и пели, а затем пошли по домам. На следующее утро мы узнали, что он ночью ушёл из нашей деревни”[101].

В профессиональных союзах, напротив, полностью доминироdали мужчины. Политическая и профсоюзная активность мужчин была возможна лишь в том случае, если женщины брали на себя заботы о домашнем хозяйстве и детях. С другой стороны, работницы  и жёны рабочих реагировали острее всех на повышение цен. Поскольку они распоряжались домашним бюджетом, то их оно их задевало первыми.

В сравнении с другими отраслями промышленности, заработная плата на английских шахтах, как правило, была сравнительно высока. Натуральная оплата углём дополняла денежный заработок.

Во многих горнодобывающих регионах рабочие жили в отдельных домах на одну семью или в стоящих в ряд домах со своим огородом. Джордж Оруэлл по предложению Виктора Голанча, основателя “Left Book Club” (“Клуба левой книги”), в 1936 г. провёл два месяца у горняков Барнсли, Шеффилда и Уигана, находившихся тогда изза экономического кризиса без работы. Он описывает “типичный образчик” десятка тысяч “впритык стоящих домов” Шеффилда, которые он осмотрел:

“Дом на Томас-стрит. Стоят впритык, две комнаты наверху, одна — внизу (Т.е. трёхэтажный дом с комнатой на каждом этаже). С подвалом. Жилая комната 14 на 10 шагов, верхняя соответственно. Раковина в жилой комнате. На верхнем этаже нет двери, т.е. он свободно сообщается с лестницей. Стены жилой комнаты слегка влажные, стены верхней комнаты разваливаются и пропускают воду со всех сторон. Дом такой тёмный, что надо весь день держать свет зажжённым. Электричество стоит шесть пенни в день (вероятно, это преувеличение). Семья состоит из шести человек — родители и четверо детей. Муж (живёт на пособие) болен туберкулёзом. Один ребёнок в больнице, остальные выглядят здоровыми. Снимают этот дом семь лет. Переехали бы, но нет другого дома. Арендная плата 6 шиллингов 6 пенсов, включая сопутствующие расходы”[102].

В садиках, расположенных позади многих жилых построек, женщины могли выращивать овощи и фрукты. Жёны и дочери горнорабочих постоянно прирабатывали, чтобы увеличить доход семьи. Они убирались в конторах управления шахт и в частных квартирах служащих. Они стирали бельё служащих в посёлках или продавали выращенные в садиках овощи и фрукты.

В компаниях горняков женщины участвовали редко. Общественная жизнь горняцких посёлков с характерными для неё выпивками, силовыми видами спорта и культурой питейных заведений, была вотчиной мужчин. Женщины свободное время проводили вблизи от дома в общении с соседками. Незамужние дочери шахтёров встречались в свободное время прежде всего друг с другом. В английских и валлийских шахтёрских сёлах они, однако, время от времени появлялись в трактирах, хотя это воспринималось мужчинами неодобрительно[103]. Они различали “достойных уважения” девушек и тех, кто позволял себе показываться в пивных.

Современные формы домашней работы, вроде покупок, приготовления изысканной пищи, уборки в квартире и. тому подобное, играли второстепенную роль в связи с бедностью горнорабочих первых десятилетий ХХ в. На первом месте стояли починка и чистка рабочей одежды шахтёров — утомительное субботнее и воскресное занятие их жён и дочерей, работа в саду и часто возделывание арендованного участка земли, удовлетворявшая часть потребностей в продуктах питания и уменьшавшая зависимость семьи от рынка. Сад и взятая в аренду земля давали дополнительную возможность содержать скот (свиней, коз, кур, кроликов и, редко, корову). Многие жёны горнорабочих одежду шили в основном сами[104].

Несомненно, хозяйство горняков в первые десятилетия ХХ в. принадлежало ещё к типу двойной экономики: работа женщин по самообеспечению была так же необходима для выживания, как и заработок шахтёров.

Изложение, ограниченное преднамеренно противоположными, но показательными примерами регионального развития, показало, что следует различать историю семей рабочих в процессе индустриализации села и городов. Аграрный базис первых семей рабочих часто вёл к формированию двойной экономики, особенно в периоды обусловленных индустриализацией кризисов и нестабильности. Следует различать процесс индустриализации в тех городах, которые сложились исторически, и тех, которые возникли только в период индустриализации.

Регионы типа Ланкашира лучше показывают непрерывность развития рабочего класса и его семейных форм, чем возникшие исторически города. Здесь развитие в основном шло путём дисконтинуитета. Аналогично стадиям экономического развития (мануфактура, надомная промышленность, индустриализация, массовое производство готовых изделий) изменялась структура рабочего класса и формы его воспроизводства. Период формирования семьи, характерной для надомной промышленности, сменился фазой, когда возможности для заключения брака были редки, а эта последняя — постепенным формированием способного к созданию семьи рабочего класса, в котором квалифицированные рабочие с их выраженной тенденцией к переустройству семейной жизни достигли нормообразующего, формирующего образцовые модели влияния. В следующем параграфе будет подробнее освещено развитие отношений в семьях фабричных рабочих с середины ХХ в.

3. Семьи фабричных рабочих

Ниже представлен обзор истории семей фабричных рабочих до Первой мировой войны, составленный на основе данных многочисленных анкет и отчётов. При этом отраслевые и региональные различия по необходимости не учитывались. С другой стороны, именно для семей фабричных рабочих конца ХХ — начала ХХ в. отмечается рост их относительной однородности. Этот процесс был прежде всего обусловлен имевшим многочисленные последствия разделением в пространстве семейной жизни и дающего доход труда. Ритм семейной жизни во всё большей степени определялся унифицировавшимся порядком регулирования рабочего времени на фабриках. Разумеется, многие фабричные рабочие всё ещё производили необходимые продукты питания на собственных или взятых в аренду огородах и участках пашни. В целом, семьи промышленных рабочих ни в коей мере не были только потребляющими единицами.

Различные работы по изготовлению продуктов питания, одежды, заготовке топлива формировали сложный комплекс семейного воспроизводства, в котором муж, жена и дети — все имели специфические задачи. Это вело к чёткому определению возрастных и половых ролей членов семьи и включало их в коллективные работу и жизнь, которые ограничивали индивидуальное пространство действий отдельных лиц в соответствии с существующим экономическим положением. Утверждения об освобождении семьи наёмного рабочего от производственных функций и о том, что труд покидает семью наёмного рабочего[105], не должны вводить в заблуждение. Этот процесс занял жизнь нескольких поколений и ни в коей мере не был прямолинейным, он шёл с перерывами и попятными движениями, приходившимися на времена общественных и экономических кризисов.

С первыми полупролетарскими сельскими семьями горнорабочих многие семьи фабричных рабочих имеют то общее, что они также сдавали комнаты или койки постояльцам, чтобы получить побочный квазихозяйственный доход и тем самым облегчить расчёты за жильё. Кроме того, фабричные рабочие ХГХ — начала ХХ в. очень часто меняли арендуемые квартиры. “Полуоткрытая” семейная структура, сближение именно беднейших и многодетных семей с посторонними семье “коечниками” и “жильцами”, частая смена квартир были присущи семейной жизни рабочих до Первой мировой войны и отчётливо отличали её от семейных отношений буржуазии.

3.1. ”Полуоткрытые” семьи и “кочевое” жильё

Множество детей, едва ли избалованных воспитанием и присмотром, посторонние семье квартиранты, снимавшие углы и койки (жильца, имевшего достаточно денег, чтобы снять целую комнату, венские рабочие уважительно величали “хозяином” — “Zimmerherr”), частые смены места жительства воспринимались современниками-буржуа как признаки бессемейности первых поколений городских рабочих[106]. Среди социалистов были распространены стереотипные представления о “разрушении семьи” как следствии бедности, отделения внедомашнего труда от семейной жизни и вынужденного совместного проживания семей рабочих с постояльцами[107].

Разговоры о “разрушении семьи”, однако, никак не соответствовали значению семьи для рабочих, живших в условиях нужды и нищеты конца Х[Х — начала ХХ в. В их основе в значительной степени лежали отличия пролетарской семьи от буржуазной модели семьи, которая, с её мужчиной-кормильцем, женщиной-домохозяйкой и свободными от работы детьми, представляла собой миф о счастье, привлекавший функционеров рабочего движения и буржуазных социал-реформаторов.

На семейную жизнь фабричных рабочих традиции и жизнь семей жителей села и кустарей-надомников влияли много сильнее, чем это вписывалось в семейную модель городской буржуазии.

Формы семьи фабричных рабочих в конце ХХ — начале ХХ в., отражавшие процесс формирования промышленного рабочего класса из неоднородных по составу социальных групп, имели во многих отношениях переходный характер. На них накладывали отпечаток пополнявшие ряды индустриального пролетариата выходцы из сельских низов, стремившихся предолеть ограниченность своих жизненных перспектив. Они привыкли спать вместе с посторонними людьми.

“Сдача коек постояльцам” в городах в известной степени была продолжением образа жизни сельских низов. Кроме того, “сдача коек” помогала вынести бремя арендной платы тем семьям рабочих, которые сняли квартиру. Постояльцы, снимавшие углы и койки, давали семьям первых рабочих возможность обеспечить себя элементарнейшей предпосылкой буржуазной семейной жизни — квартирой. Для многих рабочих семей это было неизбежной необходимостью, пока заработки поступавших на работу детей не позволяли им отказаться от сдачи комнаты или койки жильцам.

Добавим к этому, что сыновья и дочери первых поколений рабочих получали лучшее образование, чем их родители, и поэтому — более высокую заработную плату. Связанные с этими процессами перемены, общий рост реальных доходов в конце ХХ в. сделали возможным переход семей рабочих в сферу частной жизни, увеличение её закрытости в отношении посторонних семье лиц. Тем самым положение семей хорошо зарабатывавших и имевших высокую квалификацию рабочих и мелких бюргеров выровнялось. Наконец, развёрнутое после Первой мировой войны частными обществами и городской администрацией массовое строительство жилья для рабочих, а также снижение внутренней миграции ослабили стимулы к сохранению полуоткрытых семейных структур в среде рабочих.

3.2. Доход и жизненный стандарт

От размера заработной платы отца семейства зависело в целом, должна ли работать его жена. Сюда добавлялись заработки уже работавших, но ещё живших в родительском доме детей, которые также большей частью шли в семейный бюджет. Надёжность уровня заработной платы как параметра определения жизненного стандарта семьи фабричного рабочего ограничивается несколькими факторами. С одной стороны, многие рабочие были заняты на производстве не постоянно, а с множеством вынужденных перерывов (увольнения, болезни, несчастные случаи и т.п.). С другой стороны, семейный доход городского фабричного рабочего складывался из разных вариативных компонентов. Наряду с регулярной оплатой труда на производстве пролетарский домашний бюджет формировали случайные заработки членов семьи (включая детей и подростков), а также доходы от надомного труда, сдачи внаём жилья, предоставление услуг постояльцам. В этом отношении показатели дохода, учитывающие только официальную заработную плату, вряд ли позволят сделать точное заключение о жизненном стандарте семей рабочих. Более основательные выводы представлены в исследованиях домашнего их бюджета.

Анализ заработной платы и стоимости жизни рабочих из Хемница в 1900 г. показывает, например, что заработка отца семьи, имевшей трёх детей, не хватало на приобретение продуктов питания. Вследствие этого в семьях почти 60% квалифицированных рабочих металлообрабатывающей промышленности, более чем 80% — текстильной промышленности и более чем 86% — в строительстве жена и трудоспособные дети в силу необходимости были заняты на производстве[108]. Сравнительное исследование бюджетов 22 мюнхенских семей квалифицированных рабочих в 1907 г. показало, что, несмотря на повышенный средний доход мужей, в 13 семьях женщины “подрабатывали”[109].

Какие разные и вариативные доходы формировали бюджет семьи рабочего, видно из приводимого ниже описания семьи неквалифицированного фабричного рабочего из Лейпцига, состоявшей из 5 человек, середины 80-х гг. ХХ в.:

“Средства, на которые жила эта семья (рабочий с женой и тремя детьми: девочка 11 лет и два мальчика 8 и 4 лет), добываются всеми её членами, и несмотря на это, они чрезвычайно ограничены. Муж занят дроблением костей… на фабрике искусственных удобрений и получает ежедневно при нормальном рабочем дне 2,20 марки. Жена сортирует старые кости и получает в день 1,20 марок. Дети также уже ищут малейшие возможности, чтобы принести в дом деньги или добыть продукты.

Квартира находится позади трактира с кегельбаном. Поэтому старший мальчик по воскресеньям и вечерами на неделе зарабатывает несколько пфеннигов, расставляя кегли. Его сестра иногда помогает ему в кегельбане. Родители оценивают годовой доход от “кегель” в 4—5 марок… Доход мужа в 2,20 марок в день подчас несколько увеличивается за счёт сверхурочных, которые, правда, случаются не каждую неделю… Заработок женщины равномерен, работая на фабрике, она получает в день 1,20 марок умножить на шесть дней = 7,20 марок. Но она работает там не всегда. Две недели перед Пасхой она работала на фабрике, но сейчас намерена поскорее вернуться с фабрики к работе по дому, потому что — с сожалением отмечает она — домашнее хозяйство вследствие её ненормального отсутствия совсем заброшено. В прошлом году в в это время она выращивала ромашки на продажу и в течение неcкольких недель зарабатывала на них по пять марок. Подсчитать годовой заработок жены просто невозможно”[110].

По собранным для Вены сведениям, относящимся к двум последним десятилетиям ХХ в. и предвоенным годам, примерно 40% жён рабочих трудились полный рабочий день, другие 40% работали на производстве от случая к случаю и лишь в 10-20% семей женщина могла сосредоточить свои силы исключительно на ведении домашнего хозяйства и семье[111]. Разумеется, доля заработной платы замужних женщин в бюджете семьи рабочего была скорее небольшой, что свидетельствует как об отчётливой тенденции к ориентации семьи рабочего на буржуазную семейную модель, так и о соотношении авторитетов в рабочей семье. Причинами были, с одной стороны, значительно более низкая заработная плата, которую предприниматели платили женщинам, с другой — частые перерывы в работе по найму у женщин. Из обследований бюро рабочей статистики хозяйственных счетов и условий жизни семей венских рабочих в 1912-1914 гг. следует, что заработная плата замужних работниц составляла в среднем только чуть больше 10% общего домашнего бюджета. И напротив, вклад трудоспособных детей в бюджет семьи был почти вдвое больше — 19,8%[112].

Таким образом, упорно бытовавшая оценка наёмного труда замужних женщин как “приработка” имела реальное основание. Этот и множество других бюджетных анализов доказывают, что большинство семей рабочих не было в состоянии удовлетворить первостепенные потребности семьи за счёт дохода отца семейства. Эпизодический и часто прерывавшийся наёмный труд женщин, а также включение заработка работавших детей в общий бюджет семьи было неизбежной необходимостью для большей части семей рабочих[113].

В Германской империи с конца 80-х гг. ХХ в. постоянно росла доля женщин, которые после вступления в брак продолжали работать, в то время как число незамужних работниц в промышленности слегка сократилось’[114]. Но следует также помнить, что значительно возросло число замужних женщин в целом, в промышленности — с 140 804 до 278 387 или на 97,7%[115]. Всё же бесспорным остаётся, что работа на фабрике и в дальнейшем была сферой деятельности незамужних женщин: в 1907 г. в Германской империи примерно на 1,1 млн незамужних работниц (1898 г. — 1,0 млн) приходилось 450 000 замужних (1895 г. — 248 000). Кроме того, 243 000 овдовевших или разведённых женщин работали в промышленности (1895 г. — 220 000)[116]. То же относится к Англии[117], Франции[118] и Австрии[119]. Проведенное в 1896 г. в Вене анкетирование об “условиях труда и жизни венских наёмных работниц” констатировало, что

“работницы во всех отраслях промышленности представляют более молодые возрастные группы”[120].

Это относилось не только к текстильным фабрикам, где с начала индустриализации доминировали женщины (здесь работала часто почти половина всех замужних женщин[121]), но к городам с “типично мужской” промышленностью. Так, в Нортгемптоне и Ридинге едва ли можно было найти семью, в которой и муж, и жена не работали бы вне дома[122]. В Лондоне, Шеффилде, Бирмингеме и Манчестере работало на производстве только 10-20% замужних или овдовевших женщин[123]. Но и эти женщины имели побочные заработки, менее заметные, но приносившие желанное пополнение семейного бюджета: они сдавали комнаты, шили дома для швейных фабрик и т.п.

Женский труд во всех центрально- и западноевропейских странах применялся в основной его массе в отраслях с низкой заработной платой, прежде всего в текстильной промышленности. В 1907 г. в текстильной промышленности Германии было занято более половины всех работавших женщин (1,2 млн.)[124]. С большим отрывом за ней следовали пищевая, затем металлообрабатывающая, добывающая и бумажная промышленность. Кроме фабрик и заводов, женщины работали прежде всего в сфере услуг и торговле. Женский труд, как правило, был трудом неквалифицированным или средней квалификации, плохо оплачиваемым, относившимся к самым низким разрядам заработной платы. Даже если женщины выполняли ту же работу, что и их коллеги-мужчины, они почти повсюду получали меньше на 30-50%. Современники видели причины в “дилетантском характере” женского труда, низкой квалификации, частых сменах места работы. Этим, а также главенствующей ориентацией большинства женщин на домашнее хозяйство и материнство определялась их низкая самоидентификация с профессией:

“Ежедневно масса женщин оставляет производство, чтобы выйти замуж, какое-то время поработать по дому, помочь в сельском хозяйстве или по каким-либо иным причинам, и так же ежедневно множество новых работниц стремится заменить выбывших… преобладающая часть находится в возрасте примерно от 14 до 25 лет, зрелые годы представлены в меньшей степени, а более старшие вновь сильнее… Брак отвлекает значительную часть женщин от промышленного заработка.., пока овдовевшие, разведённые, покинутые, обременённые многочисленными детьми или живущие в нищенских условиях, они не приходят вновь на фабрику”[125].

Профессиональное или среднее образование девочек в семьях рабочих не было принято. Это соответствовало особенностям семейной экономики, которая определяла полам специфические роли в жизнеобеспечении семьи. Девочки должны были как можно раньше дополнять семейный бюджет, отдавая большую часть заработка. Сыновьям позволяли получить квалифицированную профессию, имея в виду перспективу их будущей роли главы семейства.

При этом, без сомнения, большее значение имело то, что дочерям рабочих, как и у буржуа, предназначалась в первую очередь роль домохозяйки и матери. Поэтому нет ничего удивительного, что различные опросы работниц постоянно выявляют их отношение к работе на производстве только как к временной стадии, необходимой, чтобы занять время до вступления в брак и скопить денег для обзаведения хозяйством или чтобы помочь преодолеть бедственное положение семьи. Возрастная группировка промышленных работниц отражает эту установку. По результатам германской профессиональной переписи 1907 г. работниц в возрасте от 16 до 20 лет было 25,9%, от 20 до 30 лет — 33,4%, от 30 до 50 лет — 22,7%, а старших возрастов — 7,2%[126].

Группируя иначе, работницы в возрасте до 30 лет составляли почти 60% всех женщин, занятых в производстве. Так как брачный возраст у женщин в среднем составлял 27 лет, можно предположить, что большая часть работниц на первом году супружества по крайней мере временно возвращалась к ведению домашнего хозяйства. Из различных обследований промышленных работниц следует, что большинство женщин, которые после вступления в брак и рождения нескольких детей продолжали работать, делали это вынужденно, из хозяйственной необходимости, хотя и предпочитали оставаться дома. В большинстве случаев  причиной называли слишком низкий заработок мужа[127].

Однако, уйти с фабрики, мастерской или магазина ни в коей мере не означало в дальнейшем заниматься только кухней и детьми. Многие женщины, которые, имея маленьких детей, могли выйти на работу, пытались найти заработок, легко сочетаемый с делами по дому. Профессии швей, вышивальщиц, мотальщиц, прачек и т.п. были распространены среди замужних женщин, остававшихся дома. В болыших европейских городах надомный труд доминировал прежде всего в швейной промышленности. Эта новая надомная промышленность, лишь условно сопоставимая с сельскими надомными промыслами ХVIII-ХХ вв., находилась в тесной связи с фабричным производством.

Часто молодые девушки начинали трудовую жизнь на фабрике и после замужества и рождения детей переходили на надомный труд в той же отрасли. Распределением заказов отчасти занимались фабрики, отчасти специальные люди, работавшие с надомниками. Ими были бывшие ремесленники, жёны ремесленных мастеров и служащих: они организовывали производство в своих квартирах и кроме того давали надомную работу замужним женщинам (“потогонная система”). Надомничество требовало чёткой координации работы по дому, воспитания детей и надомного труда в условиях крайне ограниченного пространства. Типичным следствием было удлинение рабочего дня женщин. О замужних работницах-надомницах в сигаретной промышленности Дрездена перед Первой мировой войной, частности, сообщается:

“Редко женщины находят до обеда время для свёртывания сигарет или склеивания гильз. Это возможно только в том случае, если муж, например, работает посменно. Иначе женщина может выбрать время для надомного труда только тогда, как помыта посуда после обеда. Тогда она в лучшем случае 3-4 часа может спокойно поработать. В то же самое время посещающие школу дети выполняют домашние задания. Но если дети младше шести лет и нет старших братьев и сестёр, которые могли бы за ними присмотреть, женщине приходится намного тяжелее, и ей, естественно, постоянно мешают в работе. Лишь вечером после ужина для большинства надомных работниц начинается собственно работа, тогда они сидят до ночи за столом, чтобы вовремя сделать требуемое количество”[128].

Надомный труд был распространён и среди жён и дочерей в обедневшей семье среднего слоя, мелких торговцев и ремесленников, а также потерявших постоянный источник дохода чиновников и служащих. Они верили в возможность скрыть за стенами дома, что их жёны и дочери работают, а это ясно указывает на их бедность. Жёны хорошо зарабатывавших квалифицированных рабочих также предпочитали надомный труд и старались, если заработок мужа разрешал, не работать вне дома: ведь тогда соседи увидели бы, что муж не может прокормить “свою” семью.

Низкую оценку “фабричных девушек” частью рабочих, по-видимому, подпитывало отношение к ним “уважаемых” рабочих-специалистов. Эта оценка почти всегда имела специфический подтекст. Патриархальный муж в пребывании супруги дома видел то преимущество, что он мог лучше контролировать социальные и сексуальные контакты ставшей, таким образом, “частью дома” жены. Разумеется, при большом предложении надомного труда заработная плата снижалась, и надомный труд экономически становился тем, чем он идеологически и без того уже был для большей части рабочих: дополнительным приработком к зарплате мужа. Поэтому труд жён рабочих едва ли, как постоянно утверждали консервативные критики, выражал повышенные или даже завышенные потребительские желания.

Вопреки господствовавшему среди рабочих семейному идеалу, его необходимость была продиктована требованиями жизнеобеспечения преобладающей части рабочих семей.

3.3. Домашнее хозяйство, материнство и работа

Вид и объём домашнего труда зависели от того, было ли хозяйство рабочего полностью обеспечено производственными заработками одного или нескольких членов семьи, или они дополнялись продуктами питания, полученными в неболыпом подсобном хозяйстве, огороде и т.п. Если домашний бюджет, как в больших городах, формировался исключительно за счёт денежных доходов, то работа по дому ограничивалась немногим[129]‘. Как правило, горячую пищу готовили раз в день, семья довольствовалась дешёвыми овощами, нередко остатками с рынков или из магазинов. Мясо подавалось в основном только по выходным и праздничным дням, но хозяйка, используя всё своё уменье, должна была купить его как можно дешевле, например, в лавках, торгующих несортовым мясом[130].

Меню рабочей семьи.из Франкфурта-на-Майне в 1900 г. выглядело примерно так:

“По воскресеньям можно приготовить фунт мяса и немного овощей, по дешёвке купленных перед закрытием рынка. По понедельникам я готовлю гороховый суп с суповой зеленью и парой картофелин… Во вторник можно подать суп из поджаренной крупы и картофель с овощами, причём мужу (siс!) добавить немного колбасы. Вечером я пью кофе или что-нибудь тёплое, что останется. По средам можно приготовить кислую капусту с картофельным пюре, тогда к этому я готовлю для мужа (!) свиную ногу, чтобы у него было немного мяса.

В четверг можно приготовить бобовый суп с суповой зеленью, небольшим количеством муки и лука… В пятницу можно приготовить также недорогой молочный суп. Я достаю чёрствый хлеб, муку и битые яйца, которые можно купить очень дешево, и делаю клёцки, а также к этому немного фруктов… В субботу можно также сварить хороший картофельный суп из полфунта баранины за 20 пфеннигов”[131].

Как явствует из этого примера, лучшая по качеству и более богатая жирами пища предназначалась работающим членам семьи, прежде всего супругу и отцу. Женщины и дети были ограничены в потреблении мяса, масла и жиров.

“Женщины и дети едят маргарин, денег в хозяйстве просто не хватает на большее”,

— заметила о положении жён рабочих буржуазная деятельница Алиса Саломон, боровшаяся в 1900 г. за права женщин[132]. А жена рабочего из английского города Йорка сообщает:

“Если нам когда-либо нужно купить что-то особенное, пару сапог для одного из детей или в этом роде, для меня и детей нет обеда, или, может быть, чашка чая с куском хлеба, но Джим всегда получает свою еду на работу, и я никогда ничего не рассказываю ему об этом”[133].

Еду готовили, как правило, без изысков[134]. Всё нужно было сделать быстро и по возможности просто. Во многих семьях рабочих не было подходящих плит. В большинстве случаев создать припасы съестного было невозможно из-за отсутствия денег, возможностей хранения в свежем виде, недостатка места. Покупали поэтому всегда понемногу, например, одну десятую фунта кофе или масла, одно яйцо, три фунта картофеля и т.п.[135] Основная масса рабочих жила в буквальном смысле слова “из руки в рот” (von der Hand in den Mund leben = едва сводить концы с концами или букв. жить из руки в рот — прим. Пер.). Преобладало потребление холодных блюд. В одной из анкет опрошенные работницы самой тяжёлой домашней работой назвали не приготовление пищи, а стирку белья[136].

“Рациональное ведение хозяйства”, как позднее постоянно требовали буржуазные женские общества и функционеры рабочего движения, было невозможно[137]. Имел значение недостаток знаний о ведении домашнего хозяйства у многих жён рабочих: после школы они сразу начинали работать, чтобы пополнить семейный бюджет. Чтобы познакомить их с основами домашнего хозяйства, не хватало ни времени, ни подходящих примеров. Только с наступлением нового, ХХ в. повышение реальных доходов и рост потребностей позволили рабочим семьям больше заботиться о питании[138]. Если говорить о чисто городских домах рабочих, то продовольствие покупалось большей частью на рынках или в магазинах. Собственные продукты питания, как в полуаграрных городах допромышленной эпохи у рабочих и горняков, живших в сельской местности, здесь из-за нехватки огородов не производились.

Исключение представляли заложенные с большим размахом во время Первой мировой войны военные огороды (а в мирное время Schrebergärten — небольшие огороды на окраинах городов). На них выращивались прежде всего овощи и фрукты, а также держали мелкую живность (кур, кроликов)[139]. Множество домовых книг и счетов показывает, что большая часть семейного бюджета рабочих тратилась на покупку продуктов питания. Чем беднее была семья, тем выше эта доля (закон Энгеля). В середине ХХ в. она составляла от 60 до 70%, в 1900 г. — всё ещё около 50%. Второй крупной статьёй домашнего бюджета чаще всего была плата за жильё [закон Швабе. Прим.публ.]. Её доля колебалась от 20 до 25%, пока к началу Первой мировой войны в большинстве центрально- и западноевропейских стран рост арендной платы не остановился. Соответственно, благодаря строительству коммунального жилья жилищные расходы сократились[140]. Остаток бюджета — около 20% — шёл на одежду, карманные расходы мужа, посещение пивной и покупку табака, освещение, иногда на страхование[141].

Среди вопросов о влиянии наёмного труда на положение женщин современниками наиболее широко обсуждался вопрос об ущербе, который производственная работа вообще и во вредных условиях в особенности наносила беременным. В ХХ в. ещё не было законодательства о защите рожениц. Из финансовых соображений большинство женщин работало перед родами до последнего. Рабочие больничные кассы выдавали роженицам пособие в первые недели после родов, но столь скудно, что многие женщины возвращались к работе при первой возможности. Обычными последствиями этого были гинекологические болезни, быстрое окончание лактации и т.п. Кроме того, возникали трудности в согласовании графика работы с грудным кормлением. Перевести младенцев на искусственное вскармливание в условиях низкой гигиены в большинстве семей рабочих было опасно, это вело к повышению младенческой смертности[142].

То, что женщинам едва ли удавалось успешно сочетать свой труд на производстве с тяготами домашнего хозяйства и ухода за детьми, не в последнюю очередь определялось высокой продолжительностью рабочего дня в промышленности. Вместе с дорогой оно составляло ещё 12-14 часов в 80-х годах ХХ в. В начале 90-х гг. во многих странах, регионах и отраслях произошёл постепенный переход к 11-часовому рабочему дню. Только с началом ХХ в. он начал приближаться к 10 часам. Но так как в него и в дальнейшем не включались рабочие перерывы, а путь на работу часто был долгим, то работавшие на фабриках, в мастерских и на предприятиях женщины отсутствовали дома по 12 часов. В экстренных случаях, таких, как болезнь маленького ребёнка и т.п., женщины часто уходили с работы. Большую текучесть женской рабочей силы сами женщины прежде всего объясняли необходимостью уходить с фабрики ради выполнения семейных обязанностей.

Молодые жёны рабочих, занятые на производстве, выполняли положенную им домашнюю работу рано утром или поздно вечером, а также по субботам и воскресеньям. Обед зачастую готовили накануне вечером. Еда работавших членов семьи клалась в жестяную посуду, которую брали с собой на работу. Вернувшись домой с работы, вновь готовили, мыли, убирали и, при необходимости, стирали бельё или чинили одежду.

“До девяти часов рабочий день не заканчивался никогда, до 10 часов — редко, часто — только после 11”,

 — сообщает Генриетта Фюрт о буднях замужних фабричных работниц в 1900 г.[143] Между днями большой стирки был промежуток в несколько недель, при отсутствии стиральных машин это означало громадное перенапряжение сил[144]. Неудивительно, что в воспоминаниях многих людей постоянно возникает портрет обременённой заботами, рано состарившейся, постоянно перегруженной матери[145].

3.4. Дети фабричных рабочих

Производственная работа замужних жён рабочих, имевших маленьких детей, порождала многообразные конфликты, которые негативно оценивались в различных публикациях не только буржуазными критиками, но и рабочими. Вероятно, небрежное обращение с маленькими детьми считалось самими работающими матерями тяжким пороком. За маленькими детьми присматривали старшие братья и сёстры, их отдавали на попечение дедушек и бабушек, родственников и соседок, в детские учреждения, “воспитательницам”.

“Из дверей дома вышли первые женщины. На руках орущий младенец, за руку ведёт второго. Он трёт себе глаза, плачет и не хочет открывать заспанные глазки. Мать тащит его за собой, нужда уже задавила в ней все нежные чувства. За ней спешит старшая с материнской фляжкой с кофе, в другой руке она несёт пёструю подушку, рожок для младенца и кулёк с сухарями. Так идут к воспитательнице. Дети сразу начинают кричать, как только их “сдали”. Но мать их не слушает, только прочь, прочь! На часах уже пробило почти шесть. Подобные групповые сцены можно видеть дюжинами. Утро за утром”.

Так рассказывает Анна Мёзегаард о работницах табачных фабрик перед Первой мировой войной[146]. Другие женщины оставляли своих детишек у соседок или родственников. Большое значение имели солидарность соседей и особенно женская готовность ко взаимопомощи[147]. Старшие дети в течение дня чаще всего были предоставлены самим себе. Они проводили почти весь день на улице, но при этом постоянно добывали продукты питания, бегали с поручениями и выполняли различные просьбы за небольшое вознаграждение. Девочек рано привлекали к домашней работе и к присмотру за младшими братьями и сёстрами[148]. Вклад детей в семейное существование, о котором сообщают чаще всего, состоял в собирании съестного. Очевидно, эта задача требовала времени, терпения, физической ловкости и умения. Сообщают о различных формах “второго урожая” — сборе оставшихся колосков на сжатых полях, поиске незамеченных картофелин на убранной пашне и т.п.:

“Дочь, как правило, собирает в свободное от школы время ромашки (только для домашнего употребления), выполняет поручения хозяйки кабачка в соседнем доме, ходит собирать колоски и картофелины. Этот сбор оставшихся на поле картофелин и сбор колосков хотя и запрещены, но имеет место… Очевидно, в народном сознании ещё живуче старое представление о том, что можно свободно собирать остатки урожая. Эти проявления бедности становятся ещё одним поводом для борьбы с нею. Ведь только из нужды девочка идёт на чужие поля, последствия ей хорошо известны с детства, ведь её однажды уже застал хозяин и выпорол за это”[149].

Наряду с “организацией” продуктов питания важной задачей детей рабочих был также сбор хвороста в окрестных лесах, угля или кокса вблизи рудников, грузовых железнодорожных станций, коксовальных заводов. При этом, разумеется, постоянно нарушался буржуазный правопорядок. Но дети рабочих не считали воровством собрать на складской площадке мешок угля, чтобы было чем топить дома. Они позволяли себе на основе естественного права бедных взять необходимое, чтобы не голодать и не мёрзнуть[150] Здесь продолжали действовать традиции “нравственной экономики” плебейских слоёв доиндустриального времени.

Совместная работа родителей и детей на фабрике была распространена на первых текстильных мануфактурах и фабриках в начале индустриализации, прежде всего в Англии[151]. В конце ХХ в. работа родителей на фабрике означала, что дети были предоставлены сами себе. Большинство детей рабочих были лишены внимания, ухода и помощи родителей. Даже в семьях квалифицированных рабочих конца ХХ в. контакты родителей с детьми ограничивались большей частью коротким промежутком времени между вечерним возвращением родителей домой и отходом ко сну. Очевидно, что семья рабочих не могла себе позволить то, что возлагалось на неё буржуазными филантропами, полицией и органами социального обеспечения в бесконечных спорах и нравоучениях, а именно — “педагогически” обслуживать своих детей вне школы и лучше их контролировать.”

Социальный вопрос” ХХ в. в восприятии власти и обществ социального вспомоществования не в последней степени был вопросом “дефицита воспитания” в семьях фабричных рабочих[152]. Если крестьяне, ремесленники, надомные рабочие воспигывали и дисциплинировали детей, привлекая их к производительному труду (что органы власти высоко ценили), то фабричные рабочие, занятые на производстве вне дома, лишь в незначительной мере могли контролировать своих детей. Тем самым снижалось значение родителей, и прежде всего отцов, в социализации многих детей рабочих. Неудивительно поэтому, что во многих воспоминаниях рабочих облик родителей выглядит чаще бледным и расплывчатым[153]. Вакуум общения приводил к тому, что существенные процессы формирования личности происходили не в семье рабочего, а в уличных неформальных детских и молодёжных группах, с конца ХХ в. также в детских и юношеских секциях рабочих партий и в церкви[154].

3.5. Взаимоотношения полов, выбор партнера и вступление в брак

В первый период индустриализации большая часть рабочих была не в состоянии жениться и основать семью. Это доказывает часто очень низкая доля женатых рабочих, например, в Пруссии и Австрии, которая в середине ХХ в. в городах составляла максимум четверть населения. Во время промышленной революции доля населения, состоявшего в браке, сначала также продолжала падать. Это относилось прежде всего к рабочим тех городов, где доминировала мелкопромышленная структура, к примеру, в Вене[155]. Здесь в 50-е гг. ХХ в. были женаты только 10% рабочих деревообрабатывающей и пищевой промышленности, 14% рабочих — швейной и только 16% металлургической промышленности[156]. Большие возможности для создания семьи имели рабочие в традиционных прединдустриальных отраслях промышленности (прежде всего в текстильной надомной промышленности). Параллельно во многих городах резко возросло число рождённых вне брака детей, причём одновременно рождаемость в целом скорее падала.

Как влияли эти тенденции на половую жизнь рабочих, сказать трудно. Отказ от брака и создания семьи для многих, конечно, был связан с сексуальными лишениями и эмоционально-эротической неудовлетворённостью. Документы, однако, свидетельствуют о неготовности низших слоёв к отказу от эротических влечений и половых отношений. В 1828 г. венский епископ сетовал императору на “аморальное” поведение многих служанок. Те рассчитывали, не имея возможностей вступить в брак, найти по крайней мере в своих внебрачных детях опору в старости[157]. Однако возможности незамужних матерей нельзя переоценивать. Большинство одиноких матерей не могло воспитать ребёнка, продолжая работать. Внебрачные дети неимущих матерей оказывались в родильных и воспитательных домах, которые основало абсолютистское государство, “чтобы не распространять детоубийства”[158]. В 1856 г. 7356 детей появились на свет в венском родильном доме, что составило примерно 83% внебрачных и примерно 36% всех детей, родившихся в Вене.

92% из них были переведены в воспитательный дом, остальные умерли в родильном доме, мизерная доля процента была передана матерям для ухода. Большинство детей содержали в воспитательном доме бесплатно, что указывает на отсутствие средств у их матерей. Наиболее сильные и здоровые из этих матерей обязаны были находиться в распоряжении воспитательного дома в качестве кормилиц[159].

Только в конце ХХ в. для всё большей части рабочих начали расти шансы на заключение брака и обзаведение семьёй. Но отношения полов и сексуальный опыт фабричных рабочих, насколько можно судить по автобиографическим свидетельствам, наблюдениям первых “социальных репортёров”[160] ХХ в. и воспоминаниям об условиях жизни начала ХХ в.[161], всё же определялись прежде всего днумя факторами: жилищной теснотой и иерархией рабочих и семейных отношений.

Тесные жилищные условия и недостаток кроватей вынуждали родителей и детей спать вместе, пребывание посторонних (посгояльцев, жильцов и т.п.), часто спавших в той же комнате, были почвой для постоянно происходивших случаев сексуального насилия над детьми и подростками, а также инцестов[162]. Из этих фактов часто делалось заключение о “природной”, “здоровой”[163] или “необузданной”, “лишённой табу”[164] сексуальности рабочих. Оно не раскрывает всей сложности отношений. Распространённый тезис об отсутствии в семьях рабочих привитого воспитанием порога стыдливости[165] представляется малообоснованным.

Как показывают автобиографии и интервью, вынужденная недостатком помещений и кроватей физическая близость переживалась по крайней мере в ранние детские годы вполне позитивно; она давал теплоту и защищённость. То обстоятельство, что большинство самых младших детей в семье спало в постели родителей (обычно, пока не рождался следующий ребёнок), позволяет предположить, что у детей рабочих формировалось как бы естественное восприятие тела. В этом, возможно, причина той здоровой сексуальности рабочих, которая отмечается буржуазными наблюдателями.

С другой стороны, с этими отношениями были связаны также очень двойственные впечатления. Одного из детей вновь и вновь выбрасывали “из гнезда” родительской постели, чтобы дать место для новорождённых. Вновь и вновь резко отвергались инцестуальные желания детей, так как в отличие от бюргерских семей сексуальная жизнь родителей не могла быть полностью скрыта за стенами их спальни. В целом представляется, что порог стыдливости вследствие пространственной тесноты (а не вопреки ей) был чрезвычайно высок: родители тщательно следили, чтобы никто из детей никогда не показывался голым, со страхом избегали говорить с детьми о половой жизни. Сама беременность и роды были в значительной степени табуированы.

Хотя дети кое-что видели и слышали, но это “запрещалось разглашать”. Вынужденное соглядатайство вело не к просвещению, а к искажённым, часто наполненным страхами представлениям, где отцу приписывалась роль агрессора, который угрожал матери. Многие автобиографии и воспоминания свидетельствуют, что неизбежному физическому контакту между родителями и детьми (и между делившими большей частью одну кровать детьми) противостоял значительный дефицит нежности в отношениях между родителями и детьми. Но этот дефицит, по-видимому, был вызван необходимостью именно в стеснённой жилищной ситуации устанавливать чёткие границы для экспрессивных физических соприкосновений. Сексуальные связи в целом воспринимались со страхом и стыдом, с детства на сексуальных потребностях и впечатлениях лежал покров скрытности и вины.

Если же молчание нарушалось, часто, как отмечают многие наблюдатели, высказывания подростков и взрослых были грубы и агрессивны. На предприятиях со смешанными коллективами непристойности и двусмысленности, сексистская манера обхождения многих мужчин, начальников не в последнюю очередь, со своими большей частью молодыми женщинами-коллегами были, повидимому, обычным делом. Это также противоречит тезису о нетабуированном характере сексуальности рабочих. Выраженная наклонность к недвусмысленным двусмысленностям, брань, принятая в разговорах о сексуальном, указывают на потребность освоиться с сексуальными впечатлениями и наблюдениями и “отделаться” дистанцирующими, уничижительными словами от сексуальности, пережитой, как угроза. Сюда добавлялось то, что половые связи, как справедливо подчеркнула Хайди Розенбаум, всегда имели характер чётко выраженных отношений господства, в чём отражалась иерархия рабочей и семейной жизни:

“Им были присущи постоянные моменты превосходства и подчинения, власти и слабости”[166].

То обстоятельство, что рабочие, по сравнению с буржуазной молодёжью, часто раньше начинали половую жизнь, следует, наверное, объяснять не столько сексуальной свободой, сколько тем, что пролетарская молодёжь имела меньшую социальную отсрочку, чем “защищаемая” и “оберегаемая” буржуазия. Эмоциональную личностную поддержку она находила (сильнее, чем дети буржуа) в приании и внимании неформальных детских и молодёжных групп на улице или предприятии‘. Вероятно, раннее начало “сексуальной карьеры”, о котором сообщают некоторые авторы, следует считать также выражением дефицита внимания и общения, связанного с описанным дистанцированием, принятым во многих рабочих семьях.

Евангелистский пастор Пауль Гёре подметил, наблюдая за молодыми промышленными рабочими Хемница, что они “в подавняющем большинстве случаев” после регулярных “воскресных танцсвальных развлечений” теряли “невинность”; едва ли хотя бы один юноша или девушка из рабочих старше 17 лет оставались “целомудренным и девственным”:

“Правда, со шлюхами, которые отдаются за деньги, почти никогда не имеют дела. Это считается стыдным, и их даже презирают. Но почти у каждого есть любимая и у каждой — возлюбленный; за немногими исключениями они оказывают себе эту столь естественную услугу. Помимо этого, молодой человек стремится, где бы это ни происходило, воспользоваться и другими девушками, которые соглашаются на это, что не трудно и не редко. Опять-таки та, которая позволяет использовать себя сразу же после первого знакомства, заслуживает мало позора, по мнению многих. С такой по меньшей мере “гуляют” не долго. Если же она затем беременеет, то, как правило, на ней и женятся, всё равно, знают ли её давно или вместе лишь несколько недель, годится это или нет, подходят друг другу или нет. Так случай, половое наслаждение и его возможные последствия, редко настоящая любовь… подгоняют молодых людей к вступлению в брак”».

Итак, от евангелистского пастора не укрылось, что в среде молодых рабочих действовали вполне определённые правила. То, что на забеременевшей девушке должен был жениться отец её ребёнка, очевидно, соответствовало нормам сексуальной культуры фабричных рабочих. Двойная мораль, согласно которой парни могли иметь много сексуальных партнёрш, а девушкам не позволялось ни слишком часто менять партнёров, ни слишком рано соглашаться на половые отношения, действовала, очевидно, также у молодых фабричных рабочих Хемнитца. Интересно, что Гёре в другом месте говорит, что молодым людям не хватает “родительской заботы и любви”, многие из них живут без “благодатного влияния крепкого семейного союза”. Перед нами пример сексуальной культуры молодёжи промышленного города конца ХХ в., в котором молодые люди пытались регулировать половое поведение установлением коллекивного контроля над ним.

Дочери рабочих вели весьма деликатный сексуальный торг (“sexual bargaining”)[167], одаривая юношей сексуальным и эротическим вниманием и выговаривая, разумеется, очень ограниченные материальные гарантии будущего брака. Угрожавшая опасность оказаться жертвой столь неравного обмена требовала коллективной страховки. Девушки-работницы предпочитали воскресными вечерами гулять компаниями, чтобы держать под контролем честное поведение парней. Воскресные прогулки во многих местах стали ритуалом, происходившим в соответствии с установленными рабочей молодежью правилами как коллективное общение юношей и девушек. Под защитой группы девушки встречали своих “поклонников” и назначали первые свидания.

Группа, до известной степени, определяла и равноценность “сексуальной сделки”: приглашение девушки в кабачок, маленький подарок со стороны парня, внимание, первые ласки, свидетельство честности всего дельца и, наконец, согласие девушки на физическую близость. При этом граница с проституцией соблюдалась особенно тщательно. Минна Веттштайн-Адельт сообщает:

“Возлюбленный дарит им (Девушкам — Р.З.) одежду, украшения, бельё, но платить за свою любовь они не позволяют, всё должно оставаться в пределах добровольных подарков”. “Глубокое и серьёзное возмущение”, как пишет Веттштайн-Адельт, молодёжь выказывала тем девушкам, которые сходились с “благородными господами”[168].

Здесь звучит нота классовой розни, основанной на стремлении рабочего товарищества держать в стороне от местного брачного рынка богатых “интервентов” (“благородных господ”). Защита деловых связей от физической любви и денег была тем крепче, что проституция вовсе не являлась неизвестным злом, для многих женщин и девушек при сохранявшейся безработице она оставалась последним способом обеспечить существование. Всё-таки почти четверть берлинских проституток в 1875 г. вышла из семей рабочих[169].

Таким образом, в среде молодых работниц порождалась специфическая пролетарская молодёжная культура, часто выраставшая из традиций деревенских отношений. Она создавала пусть и ограниченную, но автономию в определении их социального и сексуального поведения, которой не было ни в деревне, ни в городах с преобладанием ремесла или надомных промыслов. Хотя в городах злоупотребления, насилие и обман в сфере сексуальных отношений представляли постоянную опасность для одиноких девушек, их постепенная эмансипация от патриархальных структур родных семей и ссмей работодателей давала новые возможности их коллективной организации. Таким образом, впервые в истории в городских рабочих кварталах возник феномен женской молодёжи.

В условиях городской пролетарской жизни было меньше возможностей держать под наблюдением и контролем брачный рынок, нем в деревнях и маленьких городках. Однако, молодёжным рабочим группам, формировавшимся по месту жительства, придавалось важное значение в устройстве отношений и контроле за ними[170]. О вуппертальской текстильной промышленности, например, сообщается, что в начале ХХ в. всё ещё сохранялось правило вступать в брак только тогда, когда невеста была беременной. Вуппертальские гекстильные работницы не видели ничего “постыдного” в добрачных половых отношениях,

“если они практиковались только с одним (партнёром — Р.3.)”.

“При этом многие, конечно, хотят — говорится дальше, — найти в хорошо зарабатывающем муже поддержку и кормильца. Поэтому нравственные чувства у рабочих ни в коей мере не умерли”.

Это особенно видно из действенности коллективного контроля рабочей молодёжи:

“Горе тому мужчине, который хотел бы попытаться избежать своих обязанностей в отношении девушки. Он не осмелился бы показаться на улице, не подвергаясь опасности быть побитым товарищами. Всли же и это не заставило бы его сдаться, то ему организовали бы кошачий концерт и попытались бы всеми способами заставить жениться на девушке. Уже были случаи, что рабочие, отказывавшиеся подчиниться этому обычаю, были вынуждены сменить место жительства”[171].

Аналогичные сведения относятся к другим немецким, английским, французским и итальянским городам[172]. Этот обычай осужде-

1

2

3

4

199

ния в его первоначальной форме мы уже видели у сельской молодёжи, чей социальный контроль дополнял расчёты крестьян, связанные с сохранением собственности при выборе партнёра и вступлении в брак, или заменял их. Его присутствие в начале ХХ в. в среде рабочей молодёжи промышленных городов и встречающиеся следы сельского обычая “преграждать путь”[173], указывают, с одной стороны, на культурную преемственность, пережившую процессы урбанизации и индустриализации. Они дают также основание утверждать, что в условиях отсутствия норм, регулирующих приобретение и гарантии передачи имущества, молодёжь, испытывала, очевидно, потребность применить к отношениям полов эгалитарные формы социального контроля рабочего товарищества.

Социальное регулирование добрачных половых отношений в среде городских рабочих демонстрирует в целом удивительное сходство с отношениями на селе. Это объясняется, с одной стороны, деревенским происхождением многих промышленных рабочих, но указывает и на другой аспект городской жизни рабочих. Они с трудом воспринимали в целом стремительно развивавшиеся структуры промышленных городов и тяжело адаптировались к ним. Рабочие, часто лишь недавно попавшие в “суперструктуру” города, испытывали явную нужду в ориентации на компактные структуры отношений соседства, местного прихода и общины, жилого квартала и района[174]. Здесь, внутри более подходящего для чувственного восприятия и обозримого пространства, складывались те молодёжные группы, которые коллективно регулировали предшествующее вступлению в брак и половое поведение[175].

Как и во многих деревнях[176], в городских рабочих кварталах с началом регулярных половых отношений, практически соответствовавшим по значению помолвке, семья, соседи, друзья и коллеги принимали добрачные отношения между сексуальными партнёрами к сведению. Серьёзность намерений обоих партнёров, с одной стороны, подчёркивалась началом половых отношений, а с другой — тем, что о них знала и их признавала общественность [Отсюда же представление о фактическом браке в советском праве, увы, отменённое после 1944 г.. Прим.публ.]. О том, у кого с кем сложились “серьёзные отношения”, помимо членов молодёжных групп знали, как правило, все домашние и соседи. Как и дальнейшее течение супружеской жизни, в период, предшествовавший вступлению в брак, соседи контролировали и санкционировали их. Поэтому парни и девушки, которые часто меняли половых партнёров, вскоре оказывались объектом пересудов и тем самым попадали под действие социальных регулятивов.

Если девушка беременела, то часто не удавалось устроить свадьбу ещё до рождения ребёнка. В странах, где до 70-х гг. ХХ в.  разрешение властей на заключение брака обусловливалось наличисм минимального имущества (“политический ценз на вступление в брак”), желавшим жениться рабочим часто отказывали в этом. Они годами жили в “конкубинате”. Их дети считались “незаконнорожденными”. Примерно 25% всех детей в Баварии в 50-х гг. родилось вне брака, в Баден-Вюртемберге таковых было около 18%[177].

Хотя после отмены “политического ценза на вступление в брак” число внебрачных рождений сократилось, большинство рабочих и в дальнейшем женилось как можно позднее. Проведенное в 1910 г. на заводах Даймлера-Бенца обследование показало, что из 115 браков рабочих в 59 случаях первый ребёнок появился на свет ещё до свадьбы. Большинство этих детей, по всей вероятности, имели отцом человека, ставшего затем мужем[178]. В некоторых случаях брак заключался только после рождения нескольких детей[179]. Веттштайн-Адельт сообщает о работнице из Хемнитца, которая

“три года жила н ‘свободном браке” с ткачём из Дрездена, год — с кочегаром из викау и полгода — с прядильщиком из Хемнитца”[180].

Если отвлечься от материальной нужды, то такая жизнь по сравнению с возможностями бюргерских женщин имела прямо-таки черты эмансипации. С другой стороны, для жён рабочих это был и высокий социальный риск. В кругах рабочих часто женились только после рождения одного или нескольких детей, незамужние матери жили в постоянном страхе быть брошенными. Хотя такое поведение мужчины считалось непорядочным, обезличенные структуры растущих городов предлагали им всё больше возможностей избежать регулирующего воздействия со стороны соседей и территориальных молодёжных групп. Высокая мобильность рабочих до Первой мировой войны снижала эффективность социального контроля местной среды. Например, из рождённых в 1895 г. во Франкфурте внебрачных детей фабричных работниц только треть была впоследствии узаконена[181]. Значительная часть женщин в одиночку поднимали своих детей, отдавали их под присмотр родственников или в детские дома. Они стали основными клиентами организованной после Первой мировой войны новой службы социального обеспечения, которая заменила старые формы попечения о бедных.

Улучшение возможностей для вступления в брак и обзаведения семьёй получили в период промышленной революции прежде всего рабочие обновлённых отраслей промышленности, квалифицированные рабочие в инструментальном производстве и машиностроении. Они не были связаны домашним правом и интегрированы в домохозяйство работодателя, и поэтому не должны были придерживаться вынужденного безбрачия. Высокий уровень заработной платы облегчал обзаведение семьёй и хозяйством. Однако их брачный возраст был несколько более высоким, что обусловливалось необходимостью получить высокую квалификацию и, возможно также, накопить “сбережения” для семейной жизни[182].

Как только позволяли обстоятельства, одинокий квартирант, снимавший угол или койку, предпочитал завести семью, а не жить, как молодой подмастерье. В “супружестве” он рассчитывал на то, что будет сыт и одет, сексуально удовлетворён и эмоционально поддержан. Теперь, полагал он, жена будет готовить, убирать и стирать бельё, т.е., делать всё, за что холостяк платил, и всё будет так, будто он снова в родительском доме. Брак обещал ему ту эмоциональную защищённость и сексуальное удовлетворение, которых он, снимая койку или комнату, был по большей части лишён[183].

Большинство незамужних работниц также могло жить в нанимаемом помещении или у работодателя лишь какое-то время (служанки, помощницы в торговле). Их зарплата обычно не позволяла вести собственное хозяйство, брак же давал возможность покинуть дом родной семьи или работодателя. Некоторые женщины, вероятно, связывали с браком и надежду поскорее избавиться от участи угнетённой и низко оплачиваемой работницы.

Однако, начав вести совместное хозяйство и особенно с рождением ребёнка работница попадала в зависимость от сожителя или мужа. Материальная зависимость возникала и когда женщина не бросала работу: её заработок был слишком мал или нерегулярен. Мужчина играл роль кормильца в рабочей семье: при общей бедности это создавало матёриальную основу его претензий на господство и привилегии. Таким образом, желание вступить в брак и основать семью имело у мужчин и женщин различные мотивы, как и в дальнейшей супружеской жизни различалось материальное, социальное и психологическое положение мужа и жены.

Трудно сказать, как соотносились, вероятно, распространённые надежды незамужних работниц на “маленькое семейное счастье” с опытом их замужних коллег, который трудно было скрыть и который поэтому был хорошо известен. Для большинства работниц обзиведение хозяйством и рождение ребёнка вело к прекращению работы, уменьшало средства, которыми они лично распоряжались и ограничивало их личную независимость. Встаёт вопрос, в какой степени женщины это осознавали и какие выводы из этого делали?

Некоторые авторы подчёркивали скепсис и слабость иллюзий многих женщин в отношении брака[184]. Минна Веттштайн-Адельт сообщает, что работницы из Саксонии (конец ХХ в.) не особенно торопились замуж, поскольку не хотели иметь так же много детей, как их матери. Длительная “помолвка” должна была отсрочить замужество[185]. Приводятся и скептические, часто циничные высказывания рабочих о семье и супружестве. Однако, в конечном счёте, для большинства браку видимой альтернативы не было. Если молодые работницы не хотели находиться в длительной зависимости от родителей, а служанки — работодателей, им приходилось рано или поздно решаться на вступление в брак и основание семьи. Многие из них, возможно, понимали, что тем самым патриархат родительского дома или господство хозяев сменяются патриархатом в браке, но иного общество им не предлагало.

Брачный возраст рабочих варьировал в зависимости от региона, уровня образования и дохода. Квалифицированные, хорошо зарабатывавшие рабочие (например, южно-немецкие рабочие-металлисты второй половины ХХ в.) часто дольше оставались холостяками. Они так долго копили “сбережения” (для покупки мебели и Т.Д.), что женились часто только в 30 лет[186], при среднем брачном возрасте около 24 лет[187]. В среднем рабочие и работницы вступали в брак примерно на три года раньше, чем лица других профессиональных групп[188]. Супругов они выбирали преимущественно из своей среды (социальная эндогамия).

Сказав о потребности рабочих в упорядоченных отношениях в собственном хозяйстве и надеждах работниц с замужеством и рождением ребёнка избавиться от “фабричного рабства”, мы, вероятно, в общих чертах охарактеризовали мотивы вступления в брак и обзаведения семьёй. Выбор брачного партнёра происходил внутри рабочей среды, судя по всему, с учётом перспектив будущей совместной жизни наёмных рабочих и необходимости вести воспроизводство в очень стеснённых условиях. “Дельный, прилежный мужчина”, “старательная хозяйка” и подобные этим характеристики встречаются в автобиографиях и устных рассказах. То, что “при этом” была и “любовь” — не удивительно: в крайне необеспеченном браке она “гарантировала” соблюдение супругами взятых на себя обязательств. Да и, наконец, словечки бесчисленных бульварных романов внедрились в сознание скорее “бессловесных” рабочих[189].

Молодым парам из-за отсутствия средств удавалось лишь постепенно выйти из материальной и социальной зависимости от родителей. Самой большой проблемой в большинстве случаев было снять квартиру и обставить её. Многие пары первые годы супружества проводили в условиях давящей жилищной нужды. Часто муж и жена сначала не могли жить вместе и оставались у родителей или вместе с другими рабочими снимали углы. Лишь многолетняя экономия давала им, наконец, возможность снять квартиру. Другие молодые рабочие начинали свои “серьёзные отношения” в родительском доме[190], за что они обычно должны были платить. В условиях жилищной тесноты часто в одной комнате спали братья и сёстры, родители или родственники. Сексуальная жизнь супружеской пары поэтому, как правило, сводилась к скрытным и торопливым половым сношениям и представлялась чем-то запретным и безнравственным.

Частые беременности, а позднее безуспешные из-за отсутствия необходимы средств попытки предохраниться от нежелательных зачатий осложняли сексуальные отношения супругов. Начавшееся в конце Х]Х в. снижение рождаемости в среде рабочих проходило медленнее, чем в других профессиональных группах[191]. Рабочие больших городов, сначала квалифицированные, первыми начали ограничивать рождаемость[192]. Среднее число рождений в семьях рабочих, однако, долго оставалось наивысшим для всех групп населения.

В 1891-1894 гг. на 1000 женщин в возрасте от 15 до 50 лет в беднейшем венском городском районе приходилось 200 родов в год, н наиболее же богатом — только 71. В Берлине или Париже конгроль не был столь жёстким, но и здесь рождаемость в беднейших кварталах почти в два раза превосходила этот показатель зажиточных районов[193]. Средняя семья промышленных рабочих Германии имела 4,67 детей, что и для первой трети ХХ в. было очень высоким показателем рождаемости. Он был выше лишь у сельскохозяйственных рабочих (6,05 ребёнка на семью), тогда как, например, служащие и чиновники в среднем имели около 3 детей[194].

Нет сомнения, что у болыпинства жён рабочих число детей в действительности превышало запланированное или желательное. Сексуальные отношения в супружестве омрачались тщетной борьбой против чрезмерной благодати деторождения. Политика государства и церкви, направленная против распространения методов контрацепции[195], вела к болыпому числу абортов в низших слоях. В первой четверти ХХ в. число прерванных беременностей в Германии составило примерно от 200 до 250 на 1000 рождений[196]. Вероятно, главным образом незамужние женщины вместо предохранения от зачатия широко практиковали искусственное прерывание беременности. Замужние женщины, напротив, прибегали к аборту, если попытка предотвратить беременность не удалась[197]. Женщины из низших слоёв обычно, опасаясь штрафа и судебного преследования, пытались вызвать самопроизвольный выкидыш, прибегая к непригодным и опасным для здоровья средствам и помощи знахарок.

«Использование при абортах мыльных растворов, вязальных спиц, отсутствие асептики вело к физическим травмам и смертельным исходам”[198].

От последствий подпольных попыток прервать беременность в Германии ежегодно умирало до 20 000 женщин и в четыре раза больше от этого заболевало[199].

Наряду с “coitus interruptus”, который рабочие называли “Vor-Ort-Geschäft”, самым распространённым, но, вероятно, и ненадёжным средством предохранения были спринцевания[200]. Резиновый презерватив для предупреждения беременности в семьях рабочих использовался редко. Считавшийся надёжным “Zoekal-Kondome” (изготовлявшийся из бараньих кишок), был дорог и применялся лишь в высших слоях. Адельхайд Кастель полагает, что многие рабочие, прибегая к новым, пользовавшимся спросом (но дефицитным и ненадёжным) противозачаточным средствам, отказывались от испытанных приёмов,

“так что в целом риск зачатия пока вряд ли уменьшался”[201].

Насколько наиболее распространённая практика “coitus interruptus” влияла на супружеские половые отношения — вопрос спорный. Специалисты-сексологи и психологи считают, что она снижает желание[202]. Она подчёркивала подчинённое положение женщин в отношениях полов. Они вынуждены были полагаться на то, что муж собой “владеет”, однако в некоторых браках такого доверия не было. Возникавший у женщин страх, что муж “не совладает с собой”, и его сексуальные амбиции могли постепенно перерасти в агрессию и враждебность. Положение обостряло значительное потребление алкоголя многими рабочими.

“Есть те, кто пьёт нерегулярно, раз в месяц, по выходным, и те, кто почти каждый день возвращается в семью ни на что не способными”[203],

— писал Х. Людвиг о браках в четвёртом сословии.

Итак, многое указывает на то, что начавшееся в первом десятилетии ХХ в. снижение рождаемости в рабочей среде было результатом мучительной борьбы женщин против своей “биологической судьбы”. Рабочие партии, правительства, церкви и учёные оставили женщин на произвол судьбы. Империалистическая цель демографического роста, расистский страх перед “засильем инородцев” и “утратой культуры”, а также разговоры о необходимом увеличении “рабочего класса” препятствовали политическому решению проблемы регулирования рождаемости[204]. Индивидуальная в каждом случае борьба жён рабочих была направлена против тех мужей, которые не стремились к ограничению рождаемости или относились к проблеме безразлично, так как не их касались физические тяготы беременностей, и не они смотрели за детьми и работали по дому.

Представляется, что отношения полов в рабочей среде не в последнюю очередь по этой причине вступили в новую решающую и чрезвычайно конфликтную фазу. Дестабилизирующие последствия Первой мировой войны и массовая безработица 20-х и 30-х гг. подстегнули эту борьбу и тем самым приблизили кризис отношений патриархата среди рабочих.

 

От публикатора

Обратите внимание, что структура рабочей семьи прямо противоположна таковой буржуазной, описанной Зидером в предыдущей главе. Там мы видим строгое разделение частного пространства семьи от работы мужчин, рождающее идею «естественного различия» нравов и склонностей у обоих полов, защиту детей от «вредного влияния улицы», отсюда индивидуализм и презрение к низшим классам, не способным сие обеспечить, в половой морали — «законный брак» вместо любви. У первых же, «открытые семьи», когда углы, койки, а то и комнаты всё время сдаются чужим людям, с которыми надо уметь уживаться, отсюда коллективизм (Ленин в Европе как раз жил в таких семьях рабочих), «кочевое жильё» при отсутствии частного пространства как дома, так и на улице, отсюда стремление к социализации быта, свободная любовь при ответственности парней за возлюбленных, контролируемой коллективом.

Правда, семьи эти парни и девушки продолжают создавать традиционные, с типичным для них угнетением женщин и, мягко говоря, не лучшим положением детей; плюс традиционные семьи максимально страдают при безработице, кризисах и т.п.: мужчины деградируют,  женщины надрываются. Отсюда требование освобождения женщины при социализме; т.е. все лозунги коммунистического и социалистического движения вырастают не из абстрактных идей, но из реальных нужд рабочего класса, и распространяются на всё общество по мере того, как этот класс собственной борьбой подрывает и «социализирует» капитализм, а в ряде стран и сокрушает вовсе, создавая бесклассовое общество.

Интересен ещё один момент: в описываемый период женщина была угнетена что в рабочей, что в буржуазной (включая мелко-) семье, но очень по-разному. В первом случае они просто надрывались на работе, включавшей производство, домашний труд, плюс подготовка своих мужчин к их работе, которая не легче первого и второго, но могли достигать реального равенства через участие в общей борьбе, где бывали инициаторами и лидерами (ibid., стр.175-176). Во-втором – это проблемы неполноправия в семье и несчастья в браке, вроде описанных в автобиографии Айседоры Дункан:

«Я никогда не видела отца, так как мать с ним развелась, когда я была еще грудным ребенком. Однажды, когда я спросила одну из своих теток, был ли у меня когда-либо отец, она мне ответила:

«Твой отец был чертом, погубившим жизнь твоей матери».

С тех пор я стала себе рисовать отца в виде черта с рогами и хвостом, точно из книги с картинками, и всегда молчала, если дети в школе говорили об отцах. Когда мне было семь лет и мы жили в двух пустых комнатах на третьем этаже, я как-то услышала звонок у парадной двери и, выйдя в переднюю, чтобы открыть, увидела очень красивого господина в цилиндре.

Он спросил:– Не можете ли вы мне указать квартиру г-жи Дункан?

– Я дочь г-жи Дункан, – сказала я в ответ.

– Неужели это моя принцесса Мопсик? – спросил незнакомец.

(Так он называл меня, когда я была еще крошкой.)И он внезапно обнял меня и стал покрывать поцелуями и слезами. Я была поражена таким поведением и спросила его, кто он такой?

Со слезами на глазах он мне ответил: «Я твой отец».

Я пришла в восторг от такой новости и побежала рассказать семье.

– Пришел человек, который говорит, что он мой отец.Мать встала, бледная и взволнованная, и, пройдя в другую комнату, заперлась в ней на ключ. Один из братьев спрятался под кровать, а другой в шкаф, в то время как у сестры сделалась истерика.

– Скажи ему, чтобы он уходил, скажи, чтобы уходил, – кричали они.

Мое удивление было очень велико, но, как вежливая девочка, я вышла в переднюю и заявила:

– У нас дома неважно себя чувствуют и сегодня никого не могут принять.

Тогда незнакомец взял меня за руку и предложил пойти с ним пройтись. Мы спустились по лестнице на улицу. Я шла рядом с ним вприпрыжку, растерянная и восторженная, при мысли, что этот красивый господин – мой отец и что у него нет ни хвоста, ни рогов, каким я себе всегда его представляла. Он меня повел кондитерскую, напичкал мороженым и пирожными. Я вернулась домой в состоянии дикого волнения, но нашла домашних в мрачном и угнетенном настроении.

– Он просто очаровательный человек и завтра снова собирается за мной зайти, чтобы угостить мороженым, – paссказывала я.

Но домашние отказались его видеть, и он, немного погодя, вернулся к другой своей семье в Лос-Анджелесе. Я несколько лет не видела отца после этого случая, как вдруг он появился снова. Мать теперь смягчилась настолько, что согласилась ним встретиться, и он нам подарил прекрасный дом с большими залами для танцев, с площадкой для тенниса, с амбаром и ветряной мельницей. Подарок объяснялся тем, что отец разбогател в четвертый раз. В своей жизни он три раза богател и три раза все терял. С течением времени и четвертое богатство пошло прахом и с ним пропали дом и все остальное. Но на несколько лет, пока мы там жили, дом этот послужил нам убежищем между двумя бурными этапами жизни.

Перед его разорением я, время от времени встречаясь с отцом, узнала, что он поэт, и научилась его ценить. Среди его произведений находилось одно стихотворение, которое заключало в себе как бы предсказание всей моей карьеры.

Я передаю отрывки из биографии моего отца, потому что эти впечатления ранней молодости оказали огромное влияние на мою последующую жизнь. С одной стороны, я насыщала ум чтением сентиментальных романов, тогда как с другой у меня перед глазами был живой пример брака на практике. Над всем моим детством, казалось, витала мрачная тень загадочного отца, о котором никто не желал говорить, и страшное слово «развод» глубоко запечатлелось на чувствительной пластинке моего разума. Я пыталась сама найти объяснения всему этому, так как никого не могла расспросить.

Большинство романов, которые я читала, кончались свадьбой и блаженным счастьем, о котором не имело больше смысла писать. Но в некоторых книгах, вроде «Адама Вида» Джорджа Элиота, встречалась невыходящая замуж девушка, нежеланный ребенок и страшный позор, ложащийся на несчастную мать. На меня сильно подействовала несправедливость по отношению к женщине при таком положении вещей, и я тут же решила, согласовав это с рассказом о своих родителях, что буду жить, чтобы бороться против брака, за эмансипацию женщин и за право каждой женщины иметь одного или нескольких детей по своему желанию и воевать за свои права и добродетель.

Для двенадцатилетней девочки приходить к таким выводам кажется очень странным, но жизненные условия рано сделали меня взрослой. Я стала изучать законы о браке и была возмущена, узнав о том состоянии рабства, в котором находились женщины. Я стала вглядываться в лица замужних женщин, подруг моей матери, и на каждом почувствовала печать ревности и клеймо рабы. И тогда я дала обет, что никогда не паду до состояния такого унижения, обет, который я всегда хранила, несмотря на то, что он повлек за собой отчужденность матери и был неправильно понят миром.

Уничтожение брака – одна из положительных мер, принятых советским правительством. Двое лиц расписываются в книге, а под их подписями значится:

«Данная подпись не влечет за собой никакой ответственности для участвующих и может быть признана недействительной по желанию любой из сторон».

Подобный брак является единственным договором, на который могла бы согласиться свободомыслящая женщина, и брачное условие в такой форме – единственное, мною когда-либо подписанное.

В настоящее время, насколько мне известно, эти взгляды более или менее разделяются всеми свободомыслящими женщинами, но двадцать лет тому назад мой отказ выйти замуж и лично поданный пример права женщины рождать детей вне брака порождали крупные раздоры».

«Моя жизнь. Моя любовь»

Правда, в традиционной семье, идущей из докапиталистических формаций, с властью домохозяина, освящённой религией и правом собственности, угнетены не только женщины. Зидер показывает, что была ещё одна категория лиц, вполне себе мужчин, которым отказывали в правах по той же самой причине, что женщинам («избыточная эмоциональность», «несамостоятельность ума», «неспособность себя контролировать, нужда в защитнике» и пр., подаваемые как естественные склонности). Это прислуга, живущая под крышей хозяина, и подмастерья. Только после долгой борьбы эти люди добились политических прав буквально за мгновение до получения их женщинами: в Центральной Европе к началу ХХ века, в Восточной Европе и на Балканах – только после 1945 г., когда советское освобождение разом смело все пережитки феодализма. См. аналогичное положение детей и батраков в семьях крестьян.

Поэтому господство основанное на праве собственности (угнетение бедных богатыми в целях эксплуатации) есть причина, угнетение женщин мужчинами, нацменьшинств титульной нацией (воспроизводящее предрассудки-стереотипы, маскирующие эксплуатацию представлением её как «естественного хода вещей») – следствие, не наоборот. Хотя психобиологический механизм, формирующий эффекты угнетения, позволяющий им сохраняться ещё долго после достижения формального равенства (в пределе – неопределённого долго, в силу независимости каналов духовного воспроизводства, если только та сила, что добилась формального равноправия, не проводит специальной политики по его превращению в реальное равенство, как то делали большевики) одинаков для всех форм угнетения, как в главном – классовом, так и в производных.

[1]Negt O., Kluge A. Öffentlichkeit und Erfahrung. Zur Organisationsanalyse von bürgerlicher u. proletarischer Öffentlichtkeit. Frankfurt, 1974

[2]Ср.: Kuczynski J. Vier Revolutionen der Produktivkräfte. Berlin. S. 51

[3] Ср.: LüdlkeA. Arbeitsbeginn, Arbetspausen, Arbeitsende // Hg. Huck. S. 95 ff.

[4]Ср.: Hobsbawm Е. I. Industrie und Empire. Britische Wirtschaftsgeschichte seit 1750. 2 Bd. Frankfurt, 1970.

[5]Henning F.-W. Die Industrialisierung in Deutschland 1800 bis 1914. Paderborn, 1973; Studien zur Geschichte der Industriellen Revolution in Deutschland / Hg. H. Mottek. Berlin, 1960; Kocka J. Lohnarbeit und Klassenbildung. Arbeiter und Arbeiterbewegung in Deutschland 1800-1875. Berlin, 1983; Grüner E. Die Arbeiter in der Schweiz im 18. Jahrhundert. Bern, 1968; Kiczymki J. Das Entstehen der Arbeiterklasse. München , 1967; The Industrial Revolution // The Fontana Economic History of Europe. Bd. 3 / Hg. C.M. Cipolla. Glasgow, 1977.

[6]Gp.: Henning F.-W. Die Industrialisierung… S. 114 ff.

[7]Для Ланкашира см.Anderson М. Family Structure in Nineteenth Century Lancashire. Cambridge 1971; Anderson M. Household Structure and the Industrial Revolution; Midnineteenth Century Preston in Comparative Perspective // Household / Ed. by Laslett u. Wall. P. 215 ff; Foster J. Class Struggle and the Industrial Revolution, Early Industrial Capitalism in Three English Towns. London, 1974; Foster J. 19th-century Towns: A Class Dimension // Essays in Social History / Ed. by M.W. Flinn, T.S. Smout. Oxford, 1974. P. 178; Burr-Litchfield R. The Family and the Mill: Cotton Mill Work. Family Work Patterns and Fertility in Mid-Victorian Stockport// The Victorian Family / Ed. by A.S. Wohl. London, 1978. Для Вены: EhmerJ. Familienstruktur und Arbetsorganisation im frühindustriellen Wien. Wien, 1980; Historishe Familienforschung / Hg. M. Mitterauer und R. Sieder. S. 300-325.

[8]Laslett P. The World We Have Lost. London, 1971

[9]Anderson M. Family Structure…

[10]Anderson М. Household Structure… P. 233.

[11]Anderson M. Family Structure… P. 34.

[12]Ibid. P. 114.

[13] Foster J. Class Struggle… P. 260.

[14]Roberts E. The Working-Class Extended Family. Functions and Attitudes 1890—1940 //Oral History. The Journal of the Oral History Society. 1984. JMb 12. P. 48-55.

[15]Roberts Е. Op. cit. Р. 49.

[16]Ibidem.

[17]Ibid. P. 50.

[18]Roberts E. Op. cit. Р. 50 (перевод с англ. автора).

[19]2 Ibidem.

[20]Интервью с мистером Т., 1866 г.р., отец — рабочий, мать — прачка, четверо детей. Мистер Т. после несчастного случая на фабрике, в результате которого он лишился руки, стал страховым агентом. Его жена работала на фабрике прядильщицей, двое детей (см.: Roberts E. Op. cit. Р. 53).

[21]Roberts Е. Op. cit. Р. 54.

[22]Подробнее см.: Ehmer J. Familienstruktur…

[23]Ibid. S. 53, табл. 10.

[24]Ibid. S. 54, 56, табл. 12.

[25] Ibid. S. 42.

[26]Bauemfeld E . V . Ausgewählte Werke in vier Banden / Hg. E. Homer, Bd. L S. 59. Цит. по: Ehmer J. Familie// Historische Familienforschung / Hg. M.Mitterauer u. R. Sieder. S. 300 ff.

[27] Nikolai F. Beschreibung einer Reise durch Deutschland u. die Schweiz im Jahre 1781. Berlin, 1783-1786.

[28]Die Großindustrie Österreichs. Festgabe zum fünfzigjährigen Regirungsjubiläum des Kaisers Franz Jozef I., dargebracht von den Industriellen Österreichs. Wien, 1898. Bd. 4.S. 48.

[29]EhmerJ. Familienstruktur… S. 60, табл. 13.

[30]См. к этому: Steiner H. K. Marx in Wien. Die Arbeiterbewehgung zwischen Revolution und Restauration 1848. Wien, 1978. 160 f

[31]Ср.: EhmerJ. Familienstruktur… S. 41, табл. 2.

[32] Ibid. S. 101.

[33]Ibid. S. 99 и табл. 22,100.

[34]Ср.: Pirhofer G., Sieder R. Zur Konstitution der Arbeiterfamilie im Roten Wien // Historische Familienforschung / Hg. M. Mitterauer u. R. Sieder. S. 326 ff.153

[35]Ср.: Malis H. Wirtschaft. S. 34I.

[36] Ср.: Mat is H., Bachinger K. Österreich industrielle Entwicklung // Die Habsburgermonarchie 1848-1918. Bd. I: Die wirtschaftliche Entwickling. Wien, 1973. S. 105 fT., hier I45 ГГ.; для Берлина см.: BaarL. Die Berliner Industrie in der industriellen Revolution. Berlin, I966. S. 132 fT.

[37]Cp.: EhmerJ. Familienstruktur… S. 169.

[38] Ibid. S. 82, табл. 19; в целом см.: GrebingH. Geschichte der deutschen Arbeiterbewegung. München, 1970. S. 49.

[39]Ср.: EhmerJ. Familienstruktur… S. 41. Табл. 2.

[40] Там же. С. 171 и 43, табл. 3.

[41] Там же, С. 49. Табл. 7.

[42]Ср.: Mitterauer М. Produktionsweise, Siedlungsstruktur und Sozialformen im österreichischen Montanwesen des Mittelalters und der frühen Neuzeit// Он же, Grundtypen. 176 ff.

[43]Ср.: Arbeiterverhältnisse in Ostrau-Karwiner Steinkolenreviere. Auf Grand von Erhebungen Uber die Lage der Bergarbeiter…, dargestelt vom k.k. Arbeitstatistischen Amte im Handelsminicterium. II. Teil. Lebens- und Wohnungsverhältnisse. Wien, 1906; Tenfelde K. Sozialgeschichte der Bergarbeiterschaft an der Ruhr im 19. Jahrhundert. Bonn, 1981; Heines M.R. Fertility, Nuptiality and Occupation: A Study of Coal Mining Populations and Regions in England and Wales in the Mid-Nineteenth Century // Journal of Interdisplinary History. 1977. № 84. P. 245 flf.; Он же. Fertility, Marriage and Occupation in the Pennsylvania Antracit Region 1850-1880 // Journal of Family History. 1977. № 23. P. 28 IT.; Wrigley E.A. Industrial Growth and Population Change: A Regional Study of the Coalfield Areas Northwest Europe in the Later 19th Century. Cambridge, 1961; John A. V. Scratching the Surface: Women, Work and Coalmining in England and Wales // Oral History. The Journal of the Oral History Society. N» 10. 1982. P. 13-26; Brüggemeier F.-J. u. Niethammer L. Schlafgflnger, Schnapskasinos u. schwerindustrielle Kolonie. Aspekte der Arbeiterwohnungsfrage im Ruhrgebiet vor dem Ersten Weltkrieg // Fabrik, Familie, Feierabend. Beitrfige zur Sozialgeschichte des Alltags im Industriezeitalter / Hg. J. Reulecke u. W. Weber. Wuppertal, 1978. S. 135 fT.; Zimmermann M. AusbruchshofTungen. Junge Bergleute in den dreißiger Jahten // “Die Jahre weiß man nicht, wo man die heute hinsetzen soll”. Faschismuserfahrungen im Ruhrgebiet / Hg. L. Niethammer. Berlin 1983, S. 97-132; Einfeldt A.-K. Auskommen — Durchkommen — Weiterkommen. Weibliche Arbeitserfahrungen in der Bergarbeiterkolonie // L. Niethammer. «Die Jahre weiß man nicht”, S. 267-296.

[44]Tenfelde K. Sozialgeschichte… S. II5.

[45]Цит. по: Tenfelde K. Sozialgeschichte… S. 117.

[46] Там же. S. 117; в целом см.: Treue W. Haus u. Wohnung im 19. .Th// Städte-, Wohnungs- u. Kleidungsgygiene d. 19. Jhs. in Deutschland/ Hg. W. Artelt. Stuttgart, 1969. S. $4ff.\Teuteberg H.J. u. Wischermann C. Wohnalltag in Deutschland 1850-1914. Münster, 1985. Особ. 201 ff.

[47]Schlockow J. Der oberschlesische Industrie-Bezirk mit besonderer Rücksicht auf seine Kultur- u. Gesundheits-Verhältnisse,. Breslau, 1876. S. 23 f.

[48]Ср.: Lange A. Das Wohnhaus im Ruhrkohlenbezirk vor dem Aufstieg der Großindustrie, Hssen, 1942. Цит. по: Führ A. u. Stemmrich D. “Nach getaner Arbeit verbleibt im Kreise der Rurigen”. Bürgerliche Wohnrezepte für Arbeiter zur individuellen u. sozialen Formierung im 19. Jahrhundert. Wuppertal 1985. S. 68 ff.; Lange I. Die Entwicklung des Bergmannshauses in Westfalen// Westfalische Heimatkalender. 1967. №21. S. 113 f.58

[49]Tenfelde K. Sozialgeschichte… S. 117 f.

[50]Ibid. S. 120.

[51]Ср. миграции “детей швабов” (Schwabenkinder) в Тироле и Форарльберге: Uhlig O. Die Schwabenkinder aus Tirol u. Vorarlberg. Innsbruk, 1978; cp. также так называемые “походы в Голландию”, т.е. сезонные подряды каменщиков, кирпичников или плотников, торфокопов, жнецов и сборщиков урожая в Голландию и в Северную Германию, обеспечивавшие существование безземельного населения: KuskeB. Die wirtschaftliche u. soziale Verflechtung zwischen Deutschland und den Niederlanden bis zum 18. Jahrhundert// Deutsches Archiv für Landes und Volksforschung. Bd. I. 1937. S. 711 ff.

[52]Tenfelde K. Sozialgeschichte… S. 102 f.

[53]1Ibid. S. 195.

[54]Ibidem.

[55]Ibid. S. 197.

[56]Ср.: Croon H. Städtewandlung u. Städtebildung im Ruhrgebit im 19. Jahrhundert // Festschrift F. Hartung / Hg. R. Dietrich u. G. Oestreich. Berlin, 1958. S.289-306.

[57]Tenfelde K. Sozialgeschichte… S. 231.

[58]Ibid. S. 234.

[59]Ср.: Deen В. van u. Valtmann A. Die ländliche Familie unter dem Einfluß von Industrienfihe u. Industrieferne. Berlin, 1961. S. 95 f.

[60]Ср. между прочим: Wollenweber Dr. Mangel im Wohnungswesen im westfälischen Industriebezirk u. ihre Bedeutung für die Ausbreitung von Infektionskrankheiten. Berlin, 1913, 4;cp. также: Gegen die “gute Stube” // Courier. Publikationsorgan des Deutschen Transportarbeiter-Verbandes Berlin. 1915. № 19. S. 189.

[61]J Brüggemeier F.-J. u. Niethammer L. Schlafgänger… S. 152.

[62] Tenfelde K. Sozialgeschichte… S. 329.

[63]J Brüggemeier F.-J. u. Niethammer L. Schlafgänger… S. 153

[64]Аналогично доказывают J.K. Model u. Т.К. Hareven. Urbanization and the Malleable Houshold. An Examination of Boarding and Lodging in American Families / Journal of Marriage and Family. 35. 1973. P. 467-479; ср. также: Ehmer J. Wohnen. S. 132 fT.

[65] Из воззвания одного из агентов. Цит. по: Brüggemeier F.-J. u. Niethammer L. Schlafgänger… S. 155.

[66]Hundt R. Bergarbeiterwohnungen in Ruhrrevier. Dortmund, 1902.

[67]Brüggemeier F.-J. u. Niethammer L. Schlafgänger… S. 155.

[68] Там же. S. 158 и сл.

[69]Schlockow J. Op. cit. S. 24 f.

[70]Tenfelde K. Sozialgeschichte… S. 331; ср. также: Dehn P. Neue zue Arbeiterswohungsfrage. Kap. V: Wünsche und Bedürfnisse der Arbeiter// Concordia. Zeitschrift des Vereins zur Forderung des Wohles der Arbeiter. Meinz, 1892, Nr. 294 (24.3.1892). S. 1426 f; Schlockow J. Op. cit. S. 24 f.

[71]Arbeiterverhaltnisse… S. 14.

[72] Перепись населения от 31 декабря 1900 г. в Моравско-Остравском политическом округе. Цит. по: Arbeiterverhaltnisse… S. 15.

[73]Там же. S. 104.

[74]См. отрывок из работы императорского королевского окружного врача в Моравской Остраве д-ра X. Кана: Kaan H. Ober die Arbeiterverhältnisse im Ostrau-Karwiner Reviere//Arbeiterverh&ltnisse… S. 3.

[75] Параграфы I и 2 закона от 21 июня 1884 г., R.G.BI. Nr. 115. О занятости рабочих-подростков и женщин. Цит. по: ArbeiterverhOltnisse… S. 3.

[76] Там же. S. 66.

[77]Там же. S. 107

[78]Там же.

[79]Там же. S. 39

[80]Там же. S. 72

[81]Там же. S. 85.

[82] Гам же. S. 39.

[83]Там же. S. 61.

[84]Там же. S. 28.

[85] Там же. S. 65.

[86]Там же. S. 66.

[87]Там же. S. 107.

[88]Там же. S. 97.

[89]Там же. S. 105.

[90] Там же. S. 92.

[91] Там же. S. 105.

[92]Там же

[93]Ср.: Orwell G. Der Weg nach Wigan Pier. Zürich, 1982 (на англ. языке: The Road to Wigan Pier, 1937). Оруэлл жил два месяца в Барнсли, Шеффилде и Уигане, чтобы изучить жизнь шахтёров.

[94] Benson J. British coalminers in the 19th Century. Dublin, 1980. P. 28.

[95]John A. V. Scratching… Р. 14.

[96] Stearns P.N. Abstumpfung u. Apathie. Arbeiterfrauen in England 1890-1914// Listen den Ohnmacht. Zur Sozialgeschichte weiblicher Widerschaftsformen / Hg. C. Honneger u. B. Heintz. Frankfurt, 1981. S. 197.

[97]Haines M.R. Fertility… P. 256 fT.

[98]Из интервью дочери валлийского горнорабочего, родившейся в 1893 г. Цит. по: Thompson P. Problems of Method in Oral History // Oral History. The Journal of the Oral History Society. 1972. № 39.

[99] Public Record Office, HO 21 06 15. Цит. no: Steams P.N. Abstumpfung… S. 197.

[100]John A. V. Scratching… P. 20.

[101]Цит. по: Ibid. Р. 20 (пер. автора).

[102]Orwell G. Weg… P. 53.

[103]John A. V. Scratching… P. 18.

[104]Ср.: Einfeldt A.K. Auskommen… S. 269 f.

[105]Ср.: Tyrell H. Probleme einer Theorie der gesellschaftlichen Ausdifferenzierung der privatisirten modernen Kernfamilie// Zeitschrift für Soziologie. 1976. № 5. S. 393 ff.

[106] Ср.: Sombart W. Das Proletariat. Frankfurt, 1906. S. 16.

[107] Ср.: Bebel A. Die Frau und der Sozialismus (1879). Berlin, 1962; Rühle O. Illustrirte Kultur- u. Sittengeschichte des Proletariats. (1930). Frankfurt, 1971.

[108]Hoffmann E. Volkskundliche Betrachtung zur proleterischen Familie in Chemnitz um I900 // Wissenschaft. Zeitschrift der Humboldt-Universität zu Berlin. Gesellschafts-u. sprachwiss. Reihe. 1971. Jg. 20. S. 67 f.

[109] Conrad E. Lebensführung von 22 Arbeiterfamilien München I909. Цит. по: Rosenbaum H. Formen der Familie. S. 403.

[110]Mehner H. Der Haushalt u. die Lebenshaltung einer Leipziger Arbeiterfamilie // Smollers Jahrbuch 11. 1887. S. 302. Цит. по: Rosenbaum H. Formen der Familie. S. 310 ff.

[111]Inama-Stemegg K.T. Die persönlichen Verhältnisse die Wiener Armen. Statistisch dargestellt nach den Materialen des Vereins gegen Verarmung u. Bettelei. Wien, 1899. S. 12; Wirtschaftsrechnungen u. Lebens veriiältnisse von Wiener Arbeiterfamilien 1912-1914, &hebung des k. k. Arbeitsstatistischen Amtes im Handelsministerium. Wim, 1916. S. 35.

[112]Wirtschaftsrechnungen… S. 37; ср. также: Gruber /. Die Haushaltung die arbeitenden Klassen. Jena, 1878. S. 104.

[113] Ср.: EhmerJ. Frauen Werbearbeit in der industriellen Gesellschaft// Beiträge zur historischen Sozialkunde. 1981. Nb 3. S. 99.182

[114]Tilly L. Occupational Structure, Women’s Work and Demographic Change in Anzin and Roubaix, 1872-1906. 1977 (рукопись); Steams P.N. Working Class Women in Britain 1890-1914// Workers in the Industrial Revolution/ Ed. By P.N. Steams and O.J. Walkowitz. London, 1974. P. 401 ff.; EhmerJ. Frauenarbeit u. Arbeiterfamilie in Wien. Vom Vormärz bis 193411 Geschichte und Gesellschaft. 1981. Nb 7. S. 443.

[115]Otto R. Über die Fabrikarbeit verheirateter Frauen. Stuttgart, 1910. S. 101.

[116]Simon H. Der Anteil der Frau an der deutschen Industrie nach der Ergebnissen der Berufszählung von 1907. Jena, 1910; ср. также: Albrecht W. u.a. Frauenfrage u. deutsche Sozialdemokratie vom Ende des 19. Jahihunderts bis zum Beginn der zwanziger Jahre // Archiv für Sozialgeschichte. 19. 1979. 459 ff. с обширной библиографией.

[117]Census of England and Wales, 10: Occupation and Industry. London, 1914.

[118]5 Ср.: Tilly L.A., Scott J.W. Women… P. 63.

[119]6 Ср.: EhmerJ . Frauen Werbearbeit…; Он же. Frauenarbeit… S. 438 ff.; RiglerE. Frauenleitbild u. Frauenarbeit in Ösrerreich vom ausgehenden 19. Jahrhundert bis zum Zweiten Weltkrieg. Wien, 1976.

[120]Die Arbeits- u. Lebensverhältnisse der Wiener Loharbeiterinnen. Ergebnisse u. stenographisches Protokol der Enquette über Frauenarbeit, 1896.

[121]Steams P.N. Abstumpfung… S. 205.

[122]Bowley A.L., Burnett -Hurst A.R. Livelihood and Poverty. London, 1915; Ср. также: Cadbury Е. a.о. Women’s Work and Wages. L., 1906; Hewitt M. Wiwes and Mothers in Victorial Industry. L., 1958.

[123]Census of England and Wales, 10: Occupation and Industry. London, 1914. Цит. no: Stearns P.N. Abstumpfung… P. 188 ff.

[124]Simons H. Op. cit.

[125]Baum М. Fabrikarbeit u. Frauenleben// Die Verhandlungen des 21. Evangelisch-sozialen Kongresses in Chemnitz 17.-19.5.1910. Göttingen, 1910. S. 100.

[126]Simons H. Op. cit.

[127]Schneider L. Arbeiterhaushalt… S. 101; Fürth H. Die Fabrikarbeit verheiraterer Frauen. Frankfurt, 1902. S. 22; для Австрии среди прочих: Leichter K. So leben wir… 1320 Industriearbeiterinnen berichten Über ihr Leben. Wien, 1932. S. 54. Более 95% фабричных работниц, опрошенных в ходе этого обследования, на вопрос “Остались бы вы дома, если бы ваш муж достаточно зарабатывал?” ответили утвердительно.

[128]Sternthal F. Die Heimatarbeit in der Dresdner Zigarettenindustrie. München, 1912. S. 44.

[129]К истории домашней работы в целом см.: Mittler G. Hausarbeit. Zur Geschichte einer “Natur-Ressource”. München, 1980; Bock, Duden. S. 118 fT.

[130]Ср.: Conrad E. Etwas von der Lebensführung der Arbeiterfamilien // Blatter für Soziale Arbeit 1.1909. NH. S. 33 f.

[131]Из: Fürth H. Die Lebenshaltung des Großstädtischen Arbeiters. Nach den Akten des Hauspflegevereins Frankfurt а. M. // Die neue Zeit. 1897/98. № 16/1. S. 634 f.

[132]Salomon A. Stumme Märtyrerinnen // Die Frau. 1909/5. Mi 16. S. 269 ff.

[133]Seebohm R. Rowntree, Poverty, a Study of Town Life. London, I90I. P. 55. Цит. no: Stearns P.N. Abstumpfung. S. 195.

[134]Cp. среди прочих: Mehner H. Der Haushalt u. die Lebenshaltung einer Leipziger Arbeiterfamilie // Schmollersjahrbuch. 1887. Nk 11. S. 302 ff.

[135] Ср.: Conrad E. Lebensführung… S. 33 f.

[136]Die Arbeits- und Lebensverhflltnisse der Wiener Lohnarbeiterinnen. Ergebnisse u. stenographisches Protokoll der Enquete über Frauenarbeit. Wien, 1896. S. 404.

[137] Ср. среди прочих: Otto R. Ober die Fabrikarbeit verheirateter Frauen. Stuttgart, Berlin, 1910. S. 279; Rademann O. Wie nährt sich der Arbeiter? Frankfurt o. J.; Fürth H. Lebenshaltung; Conrad E. Lebensführung… S. 33 f.

[138] Ср.: Ehmer J. Frauenarbeit… S. 459 f.

[139]Для Вены сравни: Sieder R. Children of the War// Тhе upheaval of the War / Ed. by R. Wall, J. Winter. Cambridge, 1987.

[140]Для Германии: Saldem A. Sozialdemokratie u. kommunale Wohnungsbaupolitik in den 20-er Jahren— am Beispiel von Hamburg und Wien// Archiv für Sozialgeschichte. 1985. Nö 25. S. 183 ff.; для Австрии см.: Feldbauer P. Städtewachstum u. Wohnungsnot. Determinante^ unzureichender Wohnungsversorgung in Wien 1848 bis 1914. Wien, 1977; John M. Hau&hermmacht u. Mieterelend. Wohnverhältnisse u. Wohnerfahnmg der Unterschichten in Wien 1890-1923. Wien. 1982; Sieder R. Arbeiterfamilie.

[141]Cp. для Германии: Erhebungen von Wirschaftsrechnungen minderbemittelter Familien im Deutschen Reich. Berlin, 1909. Tab. 61; Conrad E. Lebensfürung von 22 Arbeiterfamilien Münchens. München, 1909. S. 68 ff ; Tenfelde K. Arbeiterhaushalt u. Arbeiterbewegung 1850-1914 // Sozialwissenschaftliche Informationen für Unterricht u. Studium. 1977. V. 6. Mi 4. S. 60 ff ; для Австрии ср.: Wirtschaftsrechnungen u. Lebensverhältnisse von Wiener Arbeiterfamilien in den Jahren 1912-1914. Erhebungen des k. k. Arbeitsstatistischen Amtes im Handelsministerium, 1916; Die Arbeits- und Lonveihältnisse in den Fabriken und Gewerben Niederösterreichs. Eihoben und Dargestellt von der niederösterreichischen Handels- und Gewerbekammer, 1870; Die Arbeits- und Lebensveihältnisse der Wiener Lohnarbeiterinnen. Ergebnisse und Stenographisches Protokoll der Enquete über Frauenarbeit, 1896.

[142]Ср. среди пр.: Strukturierte soziale Ungleichheit im Reproduktionsbereich. Zur historischen Analyse ihrer Erscheinungsformen in Deutschland 1870-1913// Geschichte als politische Wissenschaft / Hg. J. Bergmann. Stuttgart, 1979. S. 55 fT., 83 f.

[143] Fürth G. Fabrikarbeit. S. 43.

[144]Otto R. Fabrikarbeit… 248 ff. О дне стирки в венских рабочих казармах и общинных домах ср.: Pirhofer G., Sieder R. Konstitution.

[145]Ср.: Sloterdijk P. Literatur u. Lebenserfahrung. Autobiographien der Zwanziger Jahre. Wien, 1978, особ. 154 ff.; ср. также: Vincent D. Bread, Knowledge and Freedom: A Study of 19-th Century Working Class Autobiography. London, 1981.

[146]Moesegaard A. ln der Elisabethstraße (1911). Он же. Im Jahre 2000 u. Anderes, Düsseldorf, 1914. 134 f.

[147] Mehner H. Op. cit. S. 66.

[148] Grandke H. Berliner Kleiderkonfektion. Leipzig, 1989. S. 284 f.

[149]Mechner H. Op. cit. S. 66.

[150] Ср. для Англии: Humpries S. Hooligans or Rebels. An Oral History of Working Class Chidhood and Youth 1889-1939. Oxford, 1981. О венских детях рабочих начала XX в. ср.: Sieder R. Gassenkinder / Zeitschrift für politische bildung. 1984. Bd. 5. № 4. S. 8 f.; он же. u. SafrianH. Gassenkinder— Straßenkampfer. Zur politischen Socialization einer Arbeitergeneration in Wien 1900-1938 // “Wir kriegen jetzt andere Zeiten”. Auf der Suche nach der Erfahrung des Volkes in nachfaschistischen Ländern / Hg. A. Plato u. L. Niethammer. Bonn, 1985. S. 117 ff.; Lindner L. Straße-Straßejunge-Straßenbande. Ein ziwilizationgeschichtlicher Streifzug// Zeitschrift ftlr Volkskunde. Bd. 79. 1983; ZumeckerJ. Straßesozialization, Versuch, einen unterschatzten Lemort zu thematisieren// Zeitschrift für Pädagogik. 1979. Nb 25. S. 727 fT.

[151]Cp.: Smelser N.J. Social Change in the Industrial Revolution, London 1959; Collier F. Then Family Economy of the Working Classes in the Cotton Industry 1784-1833. Manchester, (1921) 1965; Herzig A. Kinderarbeit in Deutschland in Manufaktur u. Proto-Fabrik 1750-1850// Archiv №r Sozialgeschichte. 1983. Bd. 23. S. 311 fT.

[152]Ср. для Германии: Ludwig H. Die häusliche Erziehung der Volksschulkind er// Die Frau. 1897. V. 4. № 9. S. 513 ff.; для Австрии: Hetzer H. Kindheit u. Armut, Wien 1929; Rada M. Das reifende Proletariermädchen in seiner Beziehung zur Umwelt. Wien, 1931 (диссертация).

[153]Ср.: Vincent D. Bread…; HanishE. Arbeiterkindheit in Österreich vor dem Ersten Weltkrieg// Internationales Archiv für Sozialgeschichte der deutschen Literarur. 1982. № 7. S. 109 ff.; Sieder R. “Vata, derf i aufstehn?” Kindheitserfahrungen in Wiener Arbeiterfamilien um 1900 // Glücklich ist, ver vergißt…? Das andere Wien um 1900 / Hg. H.C. Ehalt u.a. Wien, 1986. S. 39 ff.

[154]Cp.: Mitterauer M. Sozialgeschichte… S. 192 ff.; Gillis, Peukert D. Die “wilden Cliquen” in den zwanziger Jahren// Zur Theorie u. Geschichte des Jugendprotestes / Hg. W. Breyvogel. Essen, 1983. S. 70 ff.; Lindner R. Bandenwesen u. KJubwesen im wilhelminischen Reich u. der Weimarer Republik // Geschichte u. Gesellschaft. 1984. S. № 10. 352 ff; Sieder R., Sa/rian H. Op. cit.

[155]Ср.: EhmerJ. Familienstruktur… S. 57 ff.; Hämisch H. Bevölkerungsgeschichtliche Probleme der industriellen Revolution // Studien zur Geschichte der Produktivkräfte. Deutschland zur Zeit der Industriellen Revolution, 1979. S. 267 ff.

[156]Ср.: Ehmer /.Familienstruktur… S. 103.

[157]Weinzierl-Fiescher E. Visitationsberichte österreichischer Bischöfe an Keiser Franz I. (1804-1835) // Mittelungen des österreichischen Staatsarchivs. 1953. V. 6. S. 240 f.; О динамике внебрачных рождений в Вене ср.: Ehmer J. Familien Struktur… Tab. 21,96.

[158]Ср.: F.X. Ritter v. Sickingen (d.i. J. Schweickhardt). Darstellung der k.k. Haupt- u. Residenzstast. Wien, 1832.

[159] Ср.: Ehmer J. Familienstruktur… S. 97 f.

[160]‘Для Германии ср.: Göhre P. Drei Monate Fabrikarbeiter u. Handwerkbursche. Leipzig, 1891. Для Австрии помимо прочего см.: Winter М. Das Schwarze Wienerherz. Sozialreportagen aus dem frühen 20. Jh. //Hg. H. Strutzmann. Wien, 1982.

[161]Ср. для Англии: Thompson P. The Edwardians. London, 1975; Gittins D. Fair Sex. Family Size and Structure, 1900-39. L. 1982.

[162] Ср.: Popp A. Jugend einer Arbeiterin (1915). Berlin, 1978; в качестве литературного варианта ср.: Saltzen F. Josefine Mutzenbacher oder Die Geschichte einer Wienerischen Dirne von ihr selbst erzält. München, 1971.

[163] Например: Bernays B.M. Auslese u. Anpasungen der Arbeiterschaft in der geschlossenen Großindustrie. Dargestellt an den Verhältnissen der “Gladbacher Spinnerei und Weberei” AG zu Mönchengladbach. Leipzig, 1910. S. 228.

[164]Например, см. венского социалиста, психоаналитика и педагога С. Бернфельда: Bernfeld S. Ober die einfache männliche Pubertät // Он же. Antiautoritäre Psychoanalyse: Ausgewälte S c h rifte n . Bd. 2 / Hg. L.v. Werder u. R. Wolff. Frankfurt, 1974. S. 308 fT.

[165]Cp.: Korff G. Einige Bemerkungen zum Wandel des Bettes / Zeitschrift für Volkskunde, 1981, S. I fT., особ. S. 13; Rühle O. Illustrierte Kultur- u. Sittengeschichte des Proletariats. Berlin, 1930.

[166]Rosetibaum H. Formen der Familien. S. 425.

[167]Ср.: Safilios-Rothschild С. Love, Sex and Sex Roles. Englwood Cliffs, 1977.

[168]Weitstein-Adelt M. Drei Monate Fabrikarbeiterin. Berlin, 1893. S. 24 ff. Ср.: Schulte R. Sperrbezirke. Frankfurt, 1979. S. 68.

[169]Ibid. S. 24.

[170]Для молодёжных групп городских рабочих в целом: Mitterauer М. Sozialgeschichte… S. 192 ГГ. Для парижской рабочей молодёжи в пятидесятых годах XX в. ср.: Lafont H. Jugendbanden II Die Masken des Begehrens und die Metamorphosen der Sinnlichkeit. Zur Geschichte der Sexualität im Abendland / Hg. P. Ari6s u.a. Frankfurt 1984. S. 209 ff.

[171]Gottheiner E. Studien über die Wuppertaler Textilindustrie u. ihre Arbeiter in den letzten 20 Jahren. Zürich, 1903. S. 43 f.

[172] Köllman W. Sozialgeschichte der Stadt Bochum, Tübingen I960. S. 148; Thompson P. “Rough Music”. S. 131 ff.; G.C. Pola Falletti di Villsfalletto. Le associatini giovsnili a Roma e nel Lazio // Lares. 1950. № 16. P. 40 ff. К допромышленным формам обычаев осуждения см.: Davis N.Z. The Reasons of Misrule // Она же. Society and Culture in Early Modern France. London, 1975; Ginzburg. Charivari; Wikman. Einleitung

[173]Ср.: Mitterauer М. Jugendgruppen… S. 208 (Г.; также: Dünniger. Wegsperre.

[174]Ср.: Brttkner Р., Ricke G. Ober die ästetische Erziehung des Menschen in der Arbeiterbewegung// Das Unvervögen der Realität. Beiträge zu einem anderen materiakistischen Ästetikum / Hg. C. Bessel u.a. Berlin, 1974. S. 38.

[175]Ср. для Парижа: Lafont H. Jugendbanden; Gillis J.R. Geschichte der Jugend. Weinheim, 1980, особ. S. 82 fT.

[176]Ср.: Mitterauer M. Ledige Mütter. Zur Geschichte unehelicher Geburten in Europa. München, 1983. особ. S. 39 ff.

[177]Matz K.-J. Pauperismus u. Bevölkerung. Stuttgart, 1980. S. 247; для сельских регионов ср.: Kascuba W., Lipp C. Überleben. S. 288 ff.

[178]Schumann F. Auslese u. Anpassung der Arbeiterschaft in der Automobilindustrie, Leipzig 19H.S. I0l.

[179]3 Kemp/ R. Das Leben der jungen Fabrikmäldchen in München. Die soziale und wirtschaftliche Lage ihrer Familie, ihr Berufsleben und ihre persönliche Verhältnisse. Leipzig, 1911. S. I87; ср. также: Holek W. Lebensgang eines deutsch-tschechischen Handarbeiters. Jena, 1909.

[180]Wettstein-Adelt M. Op. sit. S. 30.

[181]Spann О. Die geschichtlich-sittlichen Verhältnisse im Dienstboten- u. Arbeiterinnenstande, gemessen an der Erscheinung der unehelichen Geburten // Zeitschrift für Socialwissenschaft. 1904. Nb 7. S. 287 ff, 299.

[182] Ehmer J. Familienstruktur… S. 104 f.

[183]Nö.: Rühle О Kultur-u. Sittengeschichte… Bd. 2. S. 10.

[184] Göhre Р. Drei Monate… S. 206; Stearns P.N. Abstumpfung; Hewitt M. Wives.

[185]Wettstein~Adelt M. Drei Monate… S. 44 f.

[186]Ср.: Schomerus H. Die Arbeiter der Maschinen fabrik Esslingen. Forschungen zur Lage der Arbeiterschaft im 19. Jahrhundert. Stuttgart, I977. S. 174.

[187]Schumann F. Die Arbeiter der Deimler-Motoren-Gesellschaft Stuttgart-Untertürkheim. Auslese und Anpassung der Arbeiterschift in der Automobilindustrie und einer Wiener Maschinenfabrik. Leipzig, 1911. S. 97 f. s

[188] Ср.: Knodel. Decline. S. 71 ff.

[189]Ср.: Popp H. Jugend einer Arbeiterin. S. 125.

[190]Ср.: Reimes W. Durch die Dratverhaue des Lebens. Aus dem Werdegang eines klassenbewußten Arbeiters. Dresden, (1920). S. 36 fT.; для Вены ср.: Fischer E. Kriese der Jugend // Он же. Kultur, Literatur, Politik. Frühe Schriften. Frankfurt, 1984. 155 fT.; Sieder R., Safrian H. Gassenkinder…

[191]Ср.: Knodel. Decline. P. 252.

[192] Castell A. Forschungsergebnisse zum Gruppenspezifischen Wandel generativen Strukturen // Sozialgeschichte der Familie / Hg. W. Conze. S. 170; Они же. Unterschuchten im “demographischen Übergang”. Historische Bedingungen des Wandels der ehelichen Fruchtbarkeit und der Säuglingssterblichkeit / Hg. H. Mommsen. S. 374 ff.; Spree R. Ungleichheit. S. 99. Tab. 19.

[193]Bertiilion J. La depopulation de la France. Paris, I9l l . P. 113.

[194]Ср.: Castell A. Forschungsergebnisse… S. 167.

[195]Немецкий рейхстаг осудил все формы предотвращения рождаемости как преступление против народа и нации. В 1914 г. немецкая социал-демократия устроила собрание протеста “против государственного принуждения к родам”. В Австрии католическая церковь препятствовала даче разрешения на открытие отделения “Мальтузианской лиги” и Tin. Ср.: Hirsch М. Fruchtabtreibung u. Präventiwerkehr im Zusammenhang mit dem Geburtenrückgang, Würzburg 1914, 132. Ср. в целом: Linse U. Arbeiterschaft u. Geburtenentwicklung im Deutschen Keiserreich von 1871 // Archiv für Sozialgeschichte. 1972. № 12. S. 205 ff., особ. 226; Castell A. Forschungsergebnisse… S. 380 ff.

[196]Ср.: Hubbart W. Familiensgeschichte, München, 1983. S. 115.

[197]Castell A. Forschungsergebnisse… S. 384. Поднят вопрос об официальных “данных об абортах”.

[198]Trallori L.N. Vom Leben u. vom Töten. Zur Geschichte patriarchaler Fortpflanzungskontrolle. Wien, 1983. S. 173.

[199]Reich W. Der sexuelle Kampf der Jugend, Berlin 1932, 17. Цит. по; Trallori L.N. Op. cit. S. 174. Ни немецкие, ни австрийские социал-демократы не боролись решительно против штрафа за аборты и связанных с этим последствий. Многие функционеры выступали за ограничение медицинских показаний к аборту. Castell A. S. 384. Для Австрии см.: Die Frau. Sozialdemokratisches Organ für Frauen u. Mädchen. Wien, 1927. Nr. 2,8.

[200]Ср.: Marcuse M. Der eheliche Präventiwerkehr, seine Verbreitung, Verursachung und Methodik. Stuttgart, 1917.

[201]Castell A. Forschungsergebnisse… S. 380.*

[202]Reich W. Frühe Schriften. Bd. 2: Genitalität in der Theorie u. Therapie der Neurose (1927), Frankfurt, 1985. Особ. 72 f.

[203]Ludvig H. Die Ehe im vierten Stande // Die Frau. 1986. № I. S. 45 fT.206

[204]Ср. библиографию в: Archivs für Bevölkerungspolitik, Sexualethik u. Familienkunde. Teil I: Bevölkerangslehre, Bevölkenmgspolitik, Bevölkerungsbewegung. 1933. H. 2. S. 91 ff.