Отличительные особенности советской евгеники

Print PDF

 

Продолжая про партийность науки

Почему важно рассматривать общественно значимые вещи c прогрессивных позиций, т.е. так, чтобы реализация твоего мнения меняла ситуацию в сторону большего равенства и меньшего угнетения меньше, и способствовала развитию производительных сил общества в целом, в том числе за счёт реализации талантов, ранее остававшихся втуне? Потому что даже если ты исходишь из сугубо ложной теории, вроде евгеники, даже тогда социальный результат скорей всего будет положительным, чем если твоё мнение реакционно: защищает «старый порядок», охраняет привилегии сложившейся элиты и созданное ими неравенство etc. Лучше всего это видно по противоположным интенциям советской евгеники и западной, евроамериканской: те и другие описаны в известной книге В.В.Бабкова по истории этой самой евгеники.

Прогрессивная (разночинная и/или революционно настроенная) интеллигенция в царской России была гегемоном, социал-дарвинизма не допускала, при том что Россия — вторая родина дарвинизма. Отчего была польза и теории эволюции (двигавшие её меньше увлекались однониточными объяснениями, мыслили более системно, после 1922 г. — и благодаря марксизму, что давало плоды) и обществу. В противоположность европам: там интеллигенция была за «старый порядок» блюла классовые барьеры куда жёстче, чем искала истину, изо всех сил вычищала смутьянов-социалистов. Так, известный социолог Роберт Михельс потерял место приват-доцента просто за то, что не крестил ребёнка.

Почему наши евгеники направляли усилия не на то, как ловчей загнобить «быдло» или наукообразно обосновать неполноценность низших классов: эти настроения преобладали у образованной публики на Западе (см. PS публикатора к истории, в чём неправ Дж. Уотсон), хотя было и заметное противодействие. По счастью, прежде всего думали, как по максимуму снять социальные барьеры, стоящие перед реализацией талантов, понимая, что говорить о генетике и т. д. «биологическом улучшении» населения можно только потом¹. Тем более что по взглядам крупнейшие наши евгеники были социалистами, не говоря о симпатизировавшем им большевике наркомздраве Николае Александровиче Семашко: Юрий Александрович Филиппченко был близок к эсерам, Николай Кольцов к народным социалистам, двое других лидеров советской евгеники — Александр Серебровский и Герман Мюллер в 1920е гг. стали марксистами, и открыто симпатизировали большевизму (что важно, все они стали классиками возникшей тогда же современной генетики). Исходя из, КМК, неверной идеи «биологической» детерминации интеллекта, они считали талант полигенно детерминированным: для появления гения должен собраться сложный паззл, кусочки которого равно рассеяны во всех слоях общества, во всех нациях, среди женщин и мужчин и пр.

Если «колода тасуется причудливо», чтобы собрать нужную комбинацию, не должно быть социальных барьеров, также как для свободного доступа всего населения к качественному образованию (чего в старой России были лишены простолюдины, женщины, нацмены, почти все крестьяне и многие провинциалы). Вот что писал об этом Ю.А.Филиппченко в статье «Интеллигенция и таланты²»:

«Конечно, если мы сравним обыкновенного, среднего человека, не обладающего никакими особыми талантами, с каким-нибудь чрезвычайно высоко одаренным человеком, то разница между ними будет резко бросаться нам в глаза. Однако если собрать данные об одаренности нескольких сот людей, стоящих выше среднего уровня, то мы наверное найдем целый ряд переходов от среднего человеческого типа к наиболее высоко одаренным людям. Чтобы несколько разобраться в этом в высшей степени сложном материале, здесь более, чем где-либо, необходима известная классификация, которую впервые и попытался дать Гальтон.

Как известно, он установил ряд различных классов одаренности, которые поднимаются от среднего класса А вверх, как бы налегая один на другой и уменьшаясь при этом в своей относительной численности. По расчетам Гальтона представители класса А встречаются примерно как 1 из каждых 4 людей, представители класса В — как 1 из 8, представители класса С — как 1 из 16 и т. д., пока мы нe дойдем до класса Х, к которому относятся наиболее одаренные люди, встречающиеся каждый примерно как 1 на миллион других менее одаренных людей.

Для Гальтона в его время было еше неясно, почему здесь имеет место подобное распределение и в чем состоит тот наследственный механизм, который вызывает его (современная генетика может ответить на этот вопрос уже гораздо более определенно. Мы знаем теперь, что многие особенности человека обусловливаются так называемыми однозначными факторами [на нынешнем языке генными вариантами], которые, накопляясь у одной особи во множественном числе, заметно усиливают эффект, производимый каждым из них в единственно числе. Так наследуется, по-видимому, цвет кожи, рост и, можно думать, те духовные особенности человека, от которых зависит и его одаренность.

Очевидно, различные степени последней и обусловливаются, скорее всего, числом тех однозначных факторов одаренности, которые скопились в оплодотворенном яйце после соединения его с живчиком. А мы знаем, что распределение таких факторов в процессе размножения управляется той же численной законностью, которая лежит основе всех явлений изменчивости и которую называют законом Кетле. Благодаря этому и распределение различных степеней одаренности в человеческом обществе должно следовать тому же закону Кетле, как это указал впервые Гальтон.

Таким образом, по существу схема Гальтона совершенно верна, но она привела к ряду недоразумений, самое главное из которых заключается в следующем. Некоторые — особенно у нас за последнее время — склонны смешивать классы одаренности с классовой структурой общества и толковать дело так, что будто бы, согласно взгляду Гальтона и некоторых других представителей евгеники, внизу помещают (наименее одаренные классы (например, пролетариат и крестьянство), а наверху представители так называемых высших классов, из которых-де, согласно этой точке зрения, главным образом и формируются таланты.

Едва ли нужно roворить, что подобное толкование совершенно ошибочно. Лучше всего выяснить истинное положение вешей, удобнее всего, как нам кажется, воспользоваться такой схемой (см. рис.).

Человеческое общество лучше всего сравнить не с лестницей из ряда последовательных ступенек, а с кругом, разбитым на ряд секторов³, причем эти секторы — не доходящие при том, как видно на рисунке, до центра — и представляют собою отдельные классы общества.

В центральной же части круга лежит небольшой круглый или овальный участок, который является, по существу, производным всех этих классов-секторов⁴, но отграничен от всех них, — и этот-то центральный участок и представляет из себя интеллигенцию. Наконец, в самом центре его лежит небольшое темное пятно, как бы центральное сгущение, нерезко отграниченное от остальной части внутреннего круга: этот центральный сгусток и представляет собою наиболее выдающихся представителей интеллигенции, то, что называют талантами.

С этой схемой полностью соединима и схема различных классов одаренности Гальтона в виде ряда все повышающихся и в то же время суживающихся ступенек, но только мы должны представить себе столько же гальтоновских лестниц, сколько у нас в круге имеется секторов, так что в каждом из них имеется своя собственная, ведущая к общему центру круга. Тогда низшие классы одаренности (скажем А, В, С, D) окажутся лежащими по периферии круга и заполняющими его отдельные секторы, причем все они имеются в каждом секторе, а высшие классы одаренности (F, F, G, Н…) сосредоточены в центральном участке, который является производным всех классов-секторов; наконец, небольшое центральное пятно содержит то, что Гальтон обозначал, как класс Х.

Действительно, с нашей точки зрения, среди представителей решительно всех классов общества рассеяны те наследственные зачатки, или гены на языке современного учения о наследственности, от счастливого сочетания или комбинации которых зависит и большая «интеллигентность» их обладателя. Однако у громадного большинства представителей каждого общественного класса эти зачатки встречаются в разрозненном, рассеянном виде (как это показано и на нашем рисунке в виде точек), и той комбинации их, которая нужна для занятий какой-либо из интеллигентных профессий, не получается. [Одно из неустранимых противоречий евгеники с эволюционной теорией — если евгенические аллели так адаптивны, почему они настолько редки, что евгеникам приходится уповать на ограничения комбинаторики скрещиваний, а не на расширение спектра брачных подборов? Это возражение Вавилова кольцовской евгенике верно и для евгеники постгеномного периода, скажем, в вопросе «выродится ли человечество» (возникшего, что смешно, в период наибольшего биологического успеха хомо сапиенс как вида). Прим.публ. ]

Однако теперь учением о наследственности точно установлено, что если у отдельных особей той или иной группы их встречаются отдельные гены а, b, с, d и т. д., то в проц ссе размножения непременно будут возникать сочетания и по 2 таких гена (ab, ас, ad и т. д.), и по 3 (abc, abd, acd и др.), и даже по 4 (abed). Так постоянно происходит и в данном случае, причем в результате этого как раз возникают те сочетания наследственных задатков, которые необходимы для того, чтобы их обладатель мог бы стать представителем художественной профессии или общественным деятелем, ученым, врачом и т. п.

Мы сказали — «мог бы стать», а не «стал бы» — совершенно сознательно. Ведь для того, чтобы стать интеллигентом, каждый из представителей известного класса должен, так сказать, деклассироваться, т. е. перешагнуть из своего сектора-класса в тот центральный отдел круга, который отделен от них всех чертой. А эта граница, как показано и на нашем рисунке, имеет неодинаковую толщину в различных секторах.

Достаточно вспомнить те условия, в которых находилось наше крестьянство или пролетариат еще сравнительно недавно, чтобы учесть, насколько трудно было даже одаренным представителям этих классов преодолеть все встречавшиеся на их пути препятствия, чтобы стать интеллигентами. Немудрено, что среди академиков, избранных за последние 80 лет, только 2% приходится на долю детей крестьян и столько же на долю детей мещан. Нередко к классовому примешивается и иной мотив: вспомним, например, недавнее положение у нас евреев, для которых ряд путей был почти закрыт. Наоборот, для дворян двери всех учебных заведений были широко открыты, естественно, что наша русская интеллигенция в течение десятков лет формировалась преимущественно из дворян.

Не всегда, однако, дело шло при этом о чисто внешних и материальных препятствиях. Нередко очень важную роль при этом играет и общее настроение той среды и, которой должны пробиваться в ряды интеллигентов отдельные лица. Едва ли, например, можно сказать, что духовенство было поставлено при царском режиме в лучшие условия, чем купечество, — по отношению к возможности поступления его детей в учебные заведения оно находилось несомненно даже в худшем положении, так как существовала определенная тенденция прикреплять детей духовенства к духовным учебным заведениям.

И все же, несмотря на это, процент выходцев из духовного звания был довольно велик среди наших ученых и среди академиков. И, напротив, выходцев из купеческого сословия оказалось всего около 5% как среди представителей искусства, так и среди наших академиков. Тут, очевидно, были виноваты не столько чисто внешние препятствия правового и материального характера, сколько внутреннее настроение среды — однако и оно играло роль барьера, отделявшего купеческий класс от интеллигенции.

Таким образом, мы видим, что интеллигенция является производным всех классов общества и чисто принципиально каждый класс общества может принимать в ее обра- зовании одинаковое участие, хотя фактически большее участие принимают и здесь всегда правящие классы [к сожалению, это так и 100 лет спустя, хотя в СССР было иначе. Прим.публ.]. Таково обычное происхождение интеллигенции, но раз она уже образовалась, то, спрашивается, какова ее дальнейшая судьба, — конечно, в смысле судьбы и потомства: остается ли и оно в недрах самой интеллигенции, в центральном отделе круга, или переходит в другие слои общества?

Раз мы признали интеллигенцию возникающей в результате удачного сочетания или комбинации известных генов, то ответ на этот вопрос очень прост: судьба ее будет такова же, как и всякой другой комбинации. Предположим, дело идет об рецессивных генах а, b, с, d, е, f, g, из которых уже образовались различные сочетания по три гена: abd, cef, deg, асе и т. д. В дальнейшем здесь, очевидно, вполне возможны три случая:

1) число этих генов остается тем же самым, т. е. равным трем, и меняются лишь от- дельные гены, входящие в состав комбинаций;

2) число рецессивных генов уменьшается в результате расщепления после скрещивания с формами, имеющими прикрывающие их доминантные гены А, В, С, D, Е, F, G;

3) число рецессивных генов в некоторых комбинациях благодаря скрещиванию форм, имеющих различные рецессивные гены, и последующему расщеплению становится больше, поднимаясь с 3 до 5, 6, даже 7.

Эти три общих возможности применительно к судьбе интеллигенции выражaется в следующем:

1) потомство остается подобно исходным формам интеллигентами же;

2) потомство теряет часть нужных для последнего наследственных задатков и возвращается к прежнему состоянию — в один из секторов круга;

3) потомство обогащается новыми наследственными задатками и, сильно выделяясь среди других интеллигентов, попадает в разряд талантливых людей, в наше центральное сгущение.

Конечно, последний случай — и в теории и на практике — очень редок, чем и объясняется чрезвычайно малый процент высокоталантливых людей. Первый случай исследования, по-видимому, наиболее частый, так как и среди всех вообще ученых, и среди академиков, и среди представителей искусства мы видели, что до 80% их детей продолжают идти в смысле своей профессиональной деятельности по стопам родителей. Однако эта столь высокая цифра в своей значительной части вызывается, как нам кажется, отнюдь не наследственным предрасположением, а традицией, и на самом деле, мы думаем, процент детей у интеллигентов, которые сохраняют отцовскую комбинацию интеллигентских генов (в смысле их числа), едва ли выше 50%, а другие 50% являются менее одаренными в данном отношении. Возможно ли при таких условиях поддержание численности интеллигенции на одном уровне собственными силами?

Нам думается, что ни в коем случае нет, как показывает следующий небольшой расчет. Примем, что интеллигенция размножается с той быстротой, которая признается достаточной для поддержания населения на известном уровне, т. е. 3-4 ребенка на семью. При этом 1 000 интеллигентов произведут свыше 3 000 детей, из которых до взрослого состояния достигнут, допустим, ровно 3000. Половина их — мужчины, половина женщины, причем лишь половина каждой половины сохраняет наследственные задатки на прежней высоте. Значит, при этом 1000 отцов-интеллигентов оставят государству лишь 750 таких же сыновей. На самом же деле, как показывают все наши исследования, наша интеллигенция размножается ровно в два раза слабее, — очевидно, при этом мы можем ждать от 1000 отцов уже только 375 таких же, как они, сыновей. Отсюда ясно, что, будучи предоставлена собственным силам, наша интеллигенция уж через 3 — 4 поколения сойдет совершенно на нет.

Таким образом, существование достаточного числа интеллигентов, столь нужных для государства, зависит в значительной степени от притока в интеллигенцию новых сил из различных классов общества. Что же нужно для того, чтобы приток этот шел достаточно интенсивно и нормально?

Одно из необходимых для этого условий вытекает из всего того, что было изложено выше: это ослабление того барьера, который отделяет круг интеллигенции от различных классов общества, уничтожение всех тех преград, которые мешают одаренным представителям каждого класса уходить из него и переходить в ряды интеллигентов. Не следует думать, что здесь дело идет только об одном правовом элементе, благодаря которому переход в интеллигенцию из того или иного класса бывает затруднен. Как ни сильна бывает подобная преграда, опыт прошлого говорит нам, что при достаточной энергии ее все же можно преодолеть.

Не менее важными, чем правовое положение, являются известные материальные условия, чисто экономический момент, препятствующий иногда тоже этому, — хотя все же и с ним можно иногда справиться, но безусловно еще важнее это внутреннее настроение среды, отсутствие в ней самой тяги к знанию и тесно связанным с ним интеллигентским профессиям, благодаря чему, например, купечество при отсутствии правовых преград и полных материальных возможностях дало всего каких-нибудь 5% как среди обследованных нами представителей искусства, так и среди наших академиков. Эту преграду может разрушить лишь широкое распространение просвещения, осуществимое лишь при достаточно демократическом строе, который всегда уничтожает и другие из указанных нами преград. В отношении этого условия теперь мы находимся, конечно, в лучшем положении, чем находились еще сравнительно недавно.

Однако имеется и еще одно условие, тоже чрезвычайно важное, но о котором, к сожалению, легко забывают: это наличность достаточно сильного размножения всех слоев общества, которое тоже является стимулом, толкающим часть подрастающих представителей различных классов в ряды интеллигенции. Предположим, что в населении уже прочно установилась пресловутая Zweikindersystem [«система 2х детей»]: разве можно ждать при этом, чтобы в крестьянстве образовалась достаточно сильная тяга к переходу его детей в ряды интеллигентных профессий, разве государство может равнодушно отнестись к тому, чтобы дети рабочих переходили в ряды интеллигенции и количество представителей рабочего класса заметно сократилось бы в следующем поколении? Нам думается, что там, где падает сильно рождаемость, там всегда под влиянием чисто экономических причин неизбежно должно уменьшаться течение из различных классов в ряды интеллигенции.

Падение рождаемости вообще чрезвычайно опасно для государства и в ряде других отношений, почему лично мы являемся убежденными сторонниками того, что называют количественной политикой населения. Последняя не встречает сочувствия даже у многих видных представителей евгенического движения, которые указывают на то, что гораздо важнее заботиться о качестве, чем о количестве. Последнее совершенно справедливо, но как овладеть качеством? Это ведь чрезвычайно трудно, а количественная политика населения есть уже нечто гораздо более реальное. Там же, где есть надлежащее количество, будет и качество: это уже своего рода аксиома.

Многим кажется странным говорить о количественной политике населения у нас в СССР. Мы не думаем этого — напротив, убеждены, что ближайшие переписи рассеют иллюзию, будто размножение и теперь, после войны, идет — по крайней мере, в европейской части СССР. — прежним темпом. А поздно начинать думать о борьбе с опасностью, когда она, что называется, уже на носу. Вот почему мы настойчиво высказываемся и у нас за количественную политику населения (с исключением из нее тех элементов, с размножением которых вообще нужно бороться) и считаем ее одним из основных условий для процветания и нашей интеллигенции».

«Интеллигенция и таланты», op.cit.

По той же причине евгеники СССР, опережая современные исследования, видели разрушительное воздействие разных форм угнетения на трудящихся (в риторике того времени «физическое вырождение пролетариата») и, в отличие, от своих западных коллег, продвигали не социальную изоляцию или стерилизацию «деградантов», а прямо наоборот — взращивание масс, их биологическую реабилитацию наряду с социальным подъёмом, заявленным политикой Советской власти, во всех направлениях — от массовой физкультуры и туризма до юннатского движения и озеленения городов.

Григорий Абрамович Баткис

Важно, что, исходя из разных соображений, сторонники (они тогда были и на ламаркистской основе, например, медицинский антрополог М.В.Волоцкой) и противники евгеники (один из основоположников российской соцгигиены и санстатистики врач Григорий Абрамович Баткис⁵) здесь предлагали одни и те же решения, 4/5 «евгенических» обследований населения представляли собой изучение социальных условий существования и возможностей их улучшения. Об этом см. нижеследующую статью И.В. Сидорчука «Дискуссии о «физическом вырождении пролетариата» и советский евгенический проект 1920-х гг.» (пропуская при чтении идеологические штампы нашего времени).

Михаил Васильевич Волоцкой

Фактически они следовали максиме, заявленной в 1939 г. в «Манифесте генетиков»: сперва нужно достичь социального равенства, и только потом можно завести речь о «биологическом усовершенствовании».

***

«История евгеники в целом и ее национальных моделей (Германии, США и др.) привлекает внимание историков, антропологов, медиков, социологов [Rosen; Kevles; Mazumdar; Lombardo; Kuhn]. Евгенические концепции оцениваются в целом критически, и это вполне обоснованно, учитывая базирующиеся на их постулатах антигуманные практики (арийский миф, расовая гигиена и пр.). В то же время евгеническое обещание «здоровья и счастья» сохраняется сегодня в дискурсе генетики и репродуктивной медицины [Tanner].

Основные особенности советской, позитивной евгенической системы и ее трагическая судьба достаточно подробно исследованы [см.: Фандо; Кременцов, 2014; 2015; Пчелов, 2005; 2007; Соболев; Инге-Вечтомов; Adams; Graham; Howell]. При этом вне сферы наблюдений остался вопрос ее соотношения с концепцией «вырождения рабочего класса», что на практике оказалось связано с развитием массового советского спорта и физической культуры в 1920-е гг.

Высокая оценка перспектив евгеники частью политической и научной элиты Советской России коррелировала с существовавшими представлениями о судьбе рабочего класса. В середине XIX в. французский психиатр Б. О. Морель создал концепцию вырождения (дегенерации), связав его с внешними факторами. В современных ему условиях под угрозу попадал рабочий класс, которого буржуазия лишала достойных условий труда и жизни. Т. е. вырождение человеческой породы передавалось по наследству, а не было врожденным, и являлось порождением социальной среды, оказывавшей наиболее пагубное воздействие именно на рабочих [Кастель, c. 247]. Некоторые авторы определяют эту концепцию как «классовый расизм» [Chevalier, p. 602].

Свою роль сыграло и внимание к проблеме пауперизма в трудах К. Маркса и Ф. Энгельса. В контексте советской евгенической системы определенный интерес представляет собой антропологически ориентированная история советского спорта и физической культуры. В настоящей статье рассматриваются предпосылки и особенности складывания советской модели развития массового спорта и физической культуры в связи с теорией и практикой советских евгенистов 1920-х гг. Автор обратился к выявлению связанных с развитием евгеники утопических ожиданий, ярко сформулированных одним из ее идеологов, главой Русского евгенического общества, профессором Н. К. Кольцовым:

«Евгеника — религия будущего, и она ждет своих пророков» [Кольцов, c. 27].

В рамках исследования также были рассмотрены истоки советской евгеники, предопределившие основные особенности ее развития. При написании работы использован спектр источников, связанных с деятельностью Русского евгенического общества, Бюро по евгенике Постоянной комиссии по изучению естественных производительных сил СССР при Академии наук, Общества социальной евгеники и др., а также данные периодической печати. Это позволило проанализировать взгляды апологетов евгеники от власти и мира науки относительно перспектив обращения к ней в борьбе с вырождением пролетариата через спорт и физкультуру.

Актуальность темы вызвана необходимостью комплексного системного рассмотрения советского массового спорта как составной части советского социокультурного проекта. Важность его развития была связана с формированием образа советского спортсмена как культурного героя нового мира, визуальной репрезентации «утопии здорового тела».

Понимание данного концепта «нового человека» оказывается неполным при оставлении вне рамок изучения особенностей советского евгенического проекта, направленного на борьбу с вырождением рабочего класса.

Методологические ориентиры исследования связаны, прежде всего, с новой социальной историей, которая изучает систему иерархически взаимосвязанных социальных позиций и совокупности ролевых предписаний, предъявляемых обществом к лицам, занимающим эти позиции. При написании статьи были использованы методы социокультурного проектирования: в исследовании социокультурный проект рассматривается как теоретическая и предметная практическая деятельность по созданию социальных систем, институтов, социальных объектов, их свойств и отношений на основе прогнозирования и планирования новых аспектов повседневности, социальных качеств и свойств, являющихся значимой социальной потребностью.

Существенным стимулом к развитию евгеники стала Первая мировая война. Она придала импульс идеям дарвинизма о конкуренции между народами. В частности, в Германии на волне империалистического шовинизма в период войны возник ряд обществ, преследовавших цель заботы о выработке крепкой германской расы [Юдин, 1925, с. 46]. Миллионные жертвы среди молодых здоровых мужчин в послевоенных условиях ставили перед евгенистами задачу физического и духовного возрождения наций. Мысль о войне как действенном средстве естественного отбора, высказывавшуюся некоторыми западными учеными, их советские коллеги не принимали. В частности, антрополог В. В. Бунак заявлял:

«Несколько таких войн не только грозят Европе возвращением к временам варварства, но представляют опасность для будущности европейских народов, для самого бытия европейских рас».

Он предсказывал, что неблагоприятное действие этой войны проявится лет через двадцать, в 1935–1940 гг.,

«когда старшие поколения сойдут со сцены, а новые не вступят им на смену» [Бунак, с. 231].

Один из учеников академика ВАСХНИЛ А. С. Серебровского, расстрелянный в 1937 г. В. Н. Слепков, полагал, что нельзя смотреть на войну как на способ отбора наиболее приспособленных особей:

“Война, это — ужасная машина смерти, она не щадит никого — ни слабых, ни сильных, ни больных, ни здоровых. Все с одинаковым успехом могут играть роль пушечного мяса. Голод, разруху, падение рождаемости, невиданный рост венерических и других болезней – вот что несет с собой война, способствуя дальнейшему росту вырождения человечества. И никакого отбора и переживания более сильных и здоровых [Слепков, с. 128]”.

Общим выводом сообщества евгенистов было заключение, что убийственная война понизила общий уровень человеческой культуры, и развитие евгеники как науки, обладающей средствами для возрождения упадочных рас, является актуальнейшей темой. Россия не была исключением, ведь страна понесла дополнительные потери в связи с Гражданской войной, голодом и эпидемиями.

В 1922 г. в журнале «Физическая культура» была опубликована статья гигиениста, последователя П. Ф. Лесгафта В. В. Гориневского «Научные основы тренировки». Констатировав различия физической конституции у европейских народов, он утверждал, что если говорить о вырождении, русские занимают первое место. Русский народ был под «Дамокловым мечом вырождения и вымирания» еще до начала Первой мировой войны. «Позорная мировая бойня», эпидемии, голод ослабили народ еще больше, повлияв на качественный состав населения [Гориневский, с. 5–6].

При этом тот же В. В. Бунак полагал, что европейская война нанесла бы больший биологический урон развитым странам, а не отсталой России, если бы не последовавшие в постреволюционной стране социальные потрясения:

Чем культурнее страна, тем больше для нее биологическая опасность войны.

Отсталая Россия пострадала от европейской войны в биологическом отношении меньше, чем передовые страны, но и для нее последствия войны, особенно последующих событий, очень ощутительны, и в общем, может быть, превосходят то, что потерял запад [Бунак, с. 231; Graham, p. 1149].

В Советской России существовало несколько центров развития евгеники. В 1920 г. в Москве в Институте экспериментальной биологии был организован отдел евгеники, а вскоре там же возникло Русское евгеническое общество, с конца 1922 г. издававшее «Русский евгенический журнал». В Ленинграде существовало Бюро по евгенике Постоянной комиссии по изучению естественных производительных сил СССР при Академии наук, издававшее «Известия Бюро по евгенике». Его заведующим являлся профессор Ю. А. Филипченко. В ряде учреждений вопросами евгеники занимались как отдельные ученые, так и специально собранные коллективы [Кременцов, 2014, с. 30–33].

Еще до того, как евгеника стала плотно ассоциироваться с нацизмом, было понятно, что она не может существовать вне привязки к какой-либо идеологии. Это отмечалось как зарубежными авторами, так и отечественными. Профессор Лондонского университета Р. А. Гетс в переведенной в Советском Союзе книге «Наследственность и евгеника» утверждал:

Сторонники евгеники различаются друг от друга по тому значению, которое они придают, в зависимости от своих социальных и политических взглядов, демократическому или аристократическому обществу, как основе для евгенического улучшения человеческого рода. Мы не будем здесь касаться этого трудного вопроса и только отметим, что методы евгенического подбора в обоих этих случаях будут несколько различны [Гетс, с. 233].

Интересно, что если фашист Б. Муссолини полагал, что фертильные люди с желанием распространить свою расу на поверхности земли имеют право на Империю, то в СССР аргумент о высокой фертильности советских людей мог использоваться в качестве доказательства преимущества социализма над капитализмом. Об этом, в частности, говорил начальник Центрального управления народнохозяйственного учета Госплана А. И. Краваль [За рамками тоталитаризма, с. 121].

Сторонники евгеники в России пытались привязать ее к марксизму. Один из активных деятелей советского евгенического движения, руководитель врачебно-санитарного отдела Наркомпроса Е. П. Радин, писал:

“Как социализм идет со своим научно отточенным учением Маркса в области социально-экономической на смену буржуазному индивидуализму, так и на смену индивидуалистической евгенике идет социальная евгеника. Социальная евгеника опирается на биопедологию, как и Маркс в своем историческом материализме исходил из естественнонаучного материализма. Но социальная евгеника в равной степени основывается и на научном марксизме; она считает, что развитие личности есть производное развития общества. Основа развития личности — производственно-экономические отношения, господствующие в обществе. Как естественнонаучный материализм, ставши достоянием идеологов рабочего класса, должен был сделать дальнейший шаг и претвориться в исторический материализм, так и евгеника при советском строе должна была представить синтез, слияние биопедологии и марксизма в социальной евгенике [Радин, с. 5]”.

Другой поборник развития евгеники М. В. Волоцкой высказывался в том же ключе:

“Та научная дисциплина, которая должна быть создана в СССР как ответ на общебуржуазное евгеническое движение, должна прежде всего основываться на биосоциальном фундаменте — на дарвинизме в сочетании с марксизмом [Волоцкой, с. 42]”.

В. Н. Слепков утверждал, что

«наряду с планами электрификации, индустриализации, научной организации труда и пр. пролетариат должен поставить задачу “рационализации” самого человеческого организма, сильно поврежденного предшествующим классовым строем» [Слепков, с. 162].

В случае победы капитала, евгеника будет продолжать служить поддержке власти привилегированных классов и угнетению масс, гибели социализма. Для описания этой антиутопичной картины В. Н. Слепков даже заимствовал слова американского миллиардера мистера Твайвта из романа И. Эренбурга «Трест Д. Е. История гибели Европы»:

Строго контролируя зачатья, мы можем в течение ста лет создать несколько удачных пород ломовых лошадей: человек-грузчик, человек-возчик, человек-лакей и другие, по желанию. У грузчиков развитие грузоподъемности — десять лошадиных сил, крохотная голова, кретинизм, полное послушание, растительная пища. У лакеев особо развитые руки-крючки, атрофия языка, отсутствие половой возбудимости и т. д. Все это гораздо гуманнее бесчеловечных людей-автоматов⁶, о которых сообщала недавно «Чикагская трибуна», и достигает той же цели. Главное — приучить наших рабочих к христианскому смирению. Импорт ста тысяч ломовых людей окончательно уничтожит социализм [Эренбург, с. 151]. [Собственно, главный естественнонаучным доводом в пользу марксизма и коммунизма — за 400 лет капиталистического разделения людей на “лучших” и “худших” последние не просто не превратились в “людей-автоматов”, а их социальный подъём там, где поддерживается обществом и государством как в СССР и других соцстранах, или в проектах “взращивания масс” на Западе, не просто успешен, но позволяет “поднявшимся” устойчиво опережать в конкуренции “лучших” на разных профессиональных поприщах включая научное и культурное. Больше того, установление социального равенства, открывающее дорогу к реализации талантов бедных, простолюдинов женщин, угнетённых народов и пр. до сих пор не осуществлённое даже наполовину — единственный путь к сохранению интеллектуального и культурного потенциала стран, считающих себя передовыми и развитыми, отмеченных Филиппченко особенностей размножаемости интеллигенции никто не отменял. Прим.публ.]

Таким образом, активно проводились попытки противопоставить западной евгенике новую, советскую, социальную евгенику. При этом, как и в других областях знания, среди советских евгенистов велась активная борьба за «подлинно марксистскую» евгеническую теорию и отсутствовало единство понимания ее практического использования [Волоцкой, с. 27–32].

Значительное число западных специалистов отрицало евгеническое значение физической культуры, полагая что ключевым является поиск производителей, а не улучшение благосостояния населения. Например, для одного из крупнейших расовых теоретиков, автора «Очерка теории человеческой наследственности и расовой гигиены» (1921) Ф. Ленца одним из аргументов служило то, что усиленные занятия древних греков гимнастикой не уберегли их от упадка. В связи с этим он призывал дать отпор новой «псевдо-евгенике», которая полагает, что избирательная система евгеники может быть заменена систематическим проведением физической культуры.

Впрочем, ректор Государственного института физической культуры А. А. Зикмунд, заочно полемизируя с немецким коллегой, объяснял ситуацию в Древней Греции тем, что к периоду упадка совершенная, дававшая гармоническое развитие гимнастическое система выродилась в уродливые односторонние формы, и пятиборье было вытеснено панкратионом, т. е. кулачными боями [Там же, с. 34].

Некоторые отечественные ученые также акцентировали внимание на том, что выведение «новой породы» людей связано с исследованием наследственных признаков, а повышение культурного уровня не является действенным способом облагородить человеческий род. В частности, к ним относился Н. К. Кольцов. В речи на ежегодном заседании Русского евгенического общества 20 октября 1921 г. он заявил, что

«…разведение новой породы или пород человека подчиняется тем же законам наследственности, как и у других животных, и что единственным методом этого разведения может служить лишь подбор производителей, а отнюдь не воспитание людей в тех или иных условиях, или те или иные социальные реформы или перевороты» [Кольцов, с. 10].

Активно критиковал Н. К. Кольцова его коллега по Обществу М. В. Волоцкой, полагая, что такой созидательный момент, как физкультура, должен получить в советской евгенике достойное освещение. Он предлагал помнить «о чрезвычайно характерном отношении евгеники сегодняшнего дня к таким мероприятиям, как охрана труда, физическая культура, воспитательная работа, социальная гигиена, те или иные социальные реформы или перевороты и т. п.» [Волоцкой, с. 33].

Комплексный подход к евгенике пытался применить В. М. Бехтерев. Он обратился к проблеме вырождения рабочих еще в 1908 г. во вступительном слове при открытии научной деятельности Психоневрологического института перед публичным заседанием, посвященным памяти Б. О. Мореля. Главной причиной вырождения он прямо назвал капитализм, с которым призывал бороться:

Эта общая причина есть капиталистический строй современного общества. Он приводит к пагубной борьбе за существование, он доводит до крайнего напряжения нервную систему отдельных лиц, он доводит рабочее население до крайнего физического истощения и обусловливает необходимость прибегать к употреблению возбуждающих средств, он приводит к развитию нищеты с одной стороны и преступной роскоши с другой. <…>

Следовательно, все наши усилия в смысле правильной борьбы с вырождением населения, все наши стремления достигнуть улучшения человеческой природы должны быть направлены на устранение капиталистического строя и на установление путем постепенного развития более правильных норм общественной жизни [Бехтерев, 1908, с. 520].

В личном архивном фонде ученого находится разработанный им проект Устава Общества социальной евгеники, а также записка «Основные вопросы социальной евгеники». Общество состояло при Институте мозга и имело основной целью «содействовать всеми доступными средствами усовершенствовать человеческую личность в смысле ее развития, поддержки и обеспечивания ее творчества в различных отраслях современной культуры и выяснения медицинских, биологических, бытовых, общественных и иных условий для выявления человека как инициатора, культурного деятеля, изобретателя и творца» [Проект Устава, л. 2].

В рамках его работы осуществлялось изучение и выяснение условий, препятствующих и содействующих «развитию человека вообще, включая его наследственные условия рождения и особенности же, условия воспитания, среды, быта, природы, физических факторов, влияние профессии и иных общественных влияний, которые могут содействовать развитию и усовершенствованию деятельности человека в науке, искусстве, литературе, экономике и других отраслях человеческой культуры»,

а также вопросов одаренности [Там же].

Показательно, что в уставе нет ничего о классовости или марксизме. Пожалуй, единственным маркером того, что текст написан после Октября 1917 г. является акцентирование В. М. Бехтеревым внимания на вопросах социальной евгеники, что при желании можно связать с идеями тотальных социальных перемен, пропагандировавшихся большевиками. С другой стороны, интерес к изучению коллективов у ученого возник задолго до революции, которая лишь дала многочисленный материал для изучения и, таким образом, стала катализатором усиления интереса к коллективной психологии. Для изучения социальной евгеники В. М. Бехтерев также предложил создать новую науку:

…человеческая личность есть продукт социальной среды, продукт человеческого сообщества, создавшегося путем многовекового совместного труда, создав свою культуру и цивилизацию, которых не знает животный мир. Эта социальная среда имеет свои законы, которыми она управляется, ибо она, имея свои собственные условия жизни, вследствие чего в общей своей совокупности эти условия составляют совершенно особый мир, мир социальный или надорганический. Этот надорганический мир выдвигает свои научные задачи, разрешение которых приводит к определенным научным выводам, лежащим в основе особых учений. В числе этих учений должно быть выдвинуто прежде всех учение о социальной наследственности и о социальном отборе, на основании того и другого принципа главным образом и должна создаваться новая наука [Бехтерев, ф. 2265, оп. 1, № 975, л. 9].

В черновике другой работы, посвященной первым мероприятиям Советской власти, ученый предлагал:

В целях проведения в жизнь основных положений евгеники и в целях возрождения болезненных семей должно быть введено обязательное врачебное освидетельствование при вступлении в брак [Там же, № 1038, л. 1 об.].

Обращение части советских евгенистов к физической культуре и спорту коррелировало с государственной политикой в этом направлении. В рассматриваемый период новые телесные практики формировались во взаимодействии с общественными задачами и запросами власти. Утопия обновленной культуры не могла не включать в себя утопию здорового тела, моделью которого являлась машина, что связывалось с общим технократическим характером большевистской власти.

Спорт становился важной составляющей «улучшения» советского человека. Изначально спорт рассматривался большевистскими идеологами как «буржуазная привычка», бесполезная для рабочего класса. Данный взгляд являлся наследием дореволюционной эпохи, когда он был характерен для многих критиков власти, утверждавших, что в условиях низкого уровня жизни населения внимание к спорту — непростительное излишество [Хмельницкая, c. 83]. Однако под влиянием евгенических идей, с одной стороны, и практических потребностей военного дела — с другой, родился интерес к спорту как форме досуга пролетариата. Массовый спорт стал важнейшей телесной практикой и элементом идеологической системы. Причем если евгенические концепции впоследствии были подвергнуты резкой критике, то это никак не отразилось на развитии спорта и физической культуры.

Мысли о связи евгеники с физической культурой и проблемой вырождения активно высказывались в спортивных изданиях [см.: Быховская, с. 293]. Журнал «Физическая культура» в передовой статье первого номера, «Физическая культура трудящихся», писал:

Тяжелое экономическое положение рабочего класса при капитализме, изнуряющие условия труда в капиталистическом производстве и, наконец, империалистическая война довели рабочих и крестьян до крайнего физического истощения. Угрожающее повышение детской смертности и заболеваемости, ранняя приостановка физического развития молодежи, чрезвычайно слабая сопротивляемость организма внешним влияниям и т. д., все это признаки физического вырождения. <…>

В годы революции трудящимся России пришлось пережить еще большие страдания, а ближайший период борьбы за восстановление нашего хозяйства потребует нового напряжения всех сил, вместе с тем не давая заметного улучшения условий жизни. Между тем интересы обороны Республики и поднятия производительных сил требуют энергичных действий в области физического оздоровления трудящихся и в первую очередь молодежи. <…>

И по содержанию своему спорт и разные системы физических упражнений, получившие распространение, создавались буржуазией для себя. Господствующие классы капиталистического общества искали в спорте сильных ощущений, они стремились исправить недостатки организма, вызванные пресыщением, они боролись с вырождением, явившимся результатом отсутствия или недостатка физического труда. <…>

Трудящиеся через физическую культуру должны исцелиться от своих профессиональных болезней и физических недостатков, коими наградил их капиталистический

строй [Физическая культура трудящихся, c. 1].

В том же номере А. Баранов в статье «Всевобуч и профессиональные союзы» писал:

«Здоровый классовый инстинкт рабочего диктует ему проведение самых решительных мер для борьбы с вырождением пролетариата. Этим объясняется широкое стремление рабочих к спорту и гимнастике» [Баранов, с. 9].

Характерен также и отказ от «западного» профессионального спорта, когда отбираются только одаренные единицы, тогда как массы при этом игнорируются. По мнению заведующего кафедрой психиатрии Казанского университета Т. И. Юдина, задача «правильной» евгеники состоит в «поддержании всех положительных сил человечества, их наибольшем развитии и укреплении» [Юдин, 1928]. Одним из первых, кто высказал мысль о физической культуре как средстве борьбы с вырождением, был В. В. Гориневский. В упомянутой выше статье «Научные основы тренировки» он указал на то, что массовое физическое вырождение оказывает на психику народа такое же влияние, какое индивидуальная деформация оказывает на психику отдельного человека. Все это обусловливает неполноценность как в физическом, так и в психическом отношении. В спорте он видел залог возрождения страны:

В нашем государстве, несмотря на величайшие потери, которые оно понесло людьми, существуют здоровые элементы, оставшиеся невредимыми среди ужасных потрясений. Это прежде всего та молодежь, которая с увлечением занималась спортом, способна трудиться и по всем данным может насаждать физическую культуру в нашем государстве, участвуя в этой работе, действуя словом и делом [Гориневский, с. 6].

Его взгляды разделял нарком здравоохранения РСФСР Н. А. Семашко, также видевший в физической культуре спасение от вырождения, к которому своей «гнуснейшей эксплуатацией» приводил царский строй, поставивший «страну в такое положение, что наше население шло к прямому вырождению» [Стенографический отчет…, c. 23–244; Семашко, стлб. 639–642].

Одна статья, опубликованная в журнале «Физическая культура», по некоторым пунктам пошла даже дальше В. В. Гориневского. Обращаясь к явлениям вырождения своей эпохи, М. Ромм говорил о вырождении «культурного человека»:

«В функциональном отношении современный человек так же далеко отстал от дикаря или древнего грека, как по силе и красоте мышц и форм своего тела» [Ромм, с. 10].

Сравнивая «дикие и полудикие племена» со своими цивилизованными современниками, М. Ромм выразил уверенность в том, что близость к природе и естественные условия жизни благородных дикарей, «восхитительная морфология негра или полинезийца» и «изумительные формы женщин из диких племен» говорят о гармоничном физическом развитии, недостающем современникам. Дикари, жизнь которых еще не разрушена европейскими или американскими «носителями культуры», обладают силой, красотой и выносливостью:

«Негры, индейцы, полинезийцы проявляют на войне, на охоте, в играх и забавах такую силу, ловкость и выносливость, которой позавидуют лучшие спортсмены культурных наций» [Ромм, с. 5].

Отметим, что тревогу у ученых вызывала не только судьба рабочих. Так, Ю. А. Филипченко выражал опасения, что новая советская интеллигенция унаследует вырождение от дореволюционной (в частности, низкую фертильность), что поставит под угрозу развитие советского государства [Филипченко, c. 168].

Несмотря на значительные успехи, поддержку власти и, казалось бы, радужные перспективы развития, в период «великого перелома» евгеника все чаще стала попадать под огонь критики. Исследователь Н. Л. Кременцов справедливо замечает, что попытки очернить евгенику в конце 1920-х гг. были скорее следствием обострения борьбы внутри ученого сообщества и стремления власти добиться полного контроля над научной жизнью, сталинизации науки [Кременцов, 2014, с. 40–41].

В 1930 г. был снят с должности поддерживавший евгеническое движение Н. А. Семашко. Евгенисты все чаще предпочитали использовать термин медицинская генетика, опасаясь обвинений в механицизме, поклонении «западной» и «буржуазной» науке. После 1933 г. евгеника, несмотря на все старания ее адептов в Советском Союзе, стала прочно ассоциироваться с нацизмом и расовой гигиеной. В период «большого террора» репрессии в отношении ряда советских последователей «фашистской науки» довершили ее разгром.

Подводя итоги, стоит отметить, что главным отличием советской евгеники был ее классовый характер, что было важнейшей причиной ее противопоставления фашистской и буржуазной, а основной задачей стало взращивание «нового советского человека». Эти устремления привели советских евгенистов 1920-х гг. к поддержке утопии здорового тела, обращению к физической культуре и спорту как важной составляющей борьбы с вырождением советского человека. Перспективой решения этой задачи она и привлекала власть. Часть отечественных евгенистов рассматривала науку об улучшении человека в связи не только с исследованием наследственности, но и с физической культурой. Это способствовало изменению отношения к решению задач формирования новых телесных практик в соответствии с общественными задачами и запросами власти. Вскоре физическая культура и спорт стали важнейшими элементами советской идеологической системы.

Советская евгеника, желавшая восстановления здоровья людей, подорванного в период 1914–1921 гг., а также во времена капиталистической эксплуатации, ослабившей население физически, не представляла опасности по сравнению с западной. За подобными взглядами крылась огромная вера в науку, характерная для того времени, целиком и полностью посвященную служению новому обществу. Советских последователей евгеники интересовала работа по осуществлению культурного проекта в масштабах всего человечества. Несмотря на это, евгенические концепции в конце 1920-х гг. были подвергнуты резкой критике, а в начале 1930-х гг. сама евгеника в СССР была полностью запрещена.

При этом данное обстоятельство никак не отразилось на развитии спорта и физической культуры, остававшихся важной частью советского социокультурного проекта, сохранившимся наследием советской позитивной евгеники».